Читаем Судьба Иерусалима полностью

— Эй! Что вы делаете?

Бен обернулся. Это была Рода Кэрлесс, домоправительница отца Каллагена, сидевшая в первом ряду и бесцельно перебиравшая четки. На ней было черное платье, висевшее на ее тощей фигуре. Волосы растрепаны, похоже, она теребила их руками.

— Где отец Каллагэн? Что вы делаете? — голос ее был почти истерическим.

— Кто вы? — спросил Бен.

— Я миссис Кэрлесс, домоправительница отца Каллагэна. Где он? Что вы делаете? — руки ее начали дрожать.

— Отец Каллагэн уехал, — сказал Бен так вежливо, как только мог.

— О, — она закрыла глаза. — Это как-то связано с тем, что происходит в городе?

— Да.

— Я так и знала, — сказала она. — Я ни о чем не спрашивала. Он сильный человек. Они говорили, что он недостоин занимать место отца Бержерона, но это неправда. Они сами были недостойны его.

Она смотрела на них, широко раскрыв глаза. Из левого глаза выкатилась слеза и покатилась по щеке.

— Он не вернется?

— Я не знаю, — тихо сказал Бен.

— Они говорили, что он пьяница, — сказала она, будто не слыша. — А разве хоть один ирландский священник не прикладывался к бутылке? Никто из этих лицемеров не стоит и пальца его! Он выше их! — ее голос, почти крик, поднимался к лепному потолку. — Он был священник, а не святоша!

Бен и Марк слушали ее, не прерывая. В этот день их уже ничто не могло удивить. Они уже не ощущали себя мстителями или спасителями; они забыли об этом. Они просто жили.

— Когда вы видели его в последний раз, он был здоров? — спросила она их, не вытирая слез, которые лились из ее глаз.

— Да, — ответил Марк, вспомнив отца Каллагэна на кухне, с крестом в поднятой руке.

— И вы теперь делаете его дело?

— Да, — опять сказал Марк.

— Тогда делайте, — почти приказала она. — Чего же вы ждете? — и она быстро пошла прочь в своем черном платье, единственный плакальщик на совершившихся вокруг грандиозных похоронах.

47

Опять у Евы — в последний раз. Было уже десять минут седьмого. Солнце висело у горизонта, почти касаясь верхушек сосен.

Бен подогнал машину к дому и поглядел вверх, на окно своей комнаты. Оно было незанавешенным, и он видел пишущую машинку, рукопись и стеклянный шар наверху ее. Странно, что он видел все это отсюда, видел четко, как будто все в мире осталось здоровым и нормальным.

Он перевел взгляд на заднее крыльцо. Плетеные стулья, на которых они со Сьюзен впервые поцеловались, стояли рядом, как и тогда. Дверь, ведущая в кухню, была открыта.

— Не могу, — пробормотал Марк. — Я правда не могу. Глаза его были белыми и расширенными. Он поднял колени и почти скрючился на сиденье.

— Ты должен, — сказал Бен. Он взял две ампулы со святой водой. Марк резко очнулся, словно прикосновение их могло его обжечь.

— Пойдем, — сказал Бен. Он уже исчерпал запас аргументов. — Пойдем. Пойдем же.

— Нет.

— Марк!

— Нет!

— Марк, ты мне нужен. Остались только мы с тобой.

— С меня довольно! — крикнул Марк. — Я больше не могу! Как ты не понимаешь, что я не могу на него смотреть?

— Марк, мы должны сделать это. Ты это знаешь? Марк взял ампулы и медленно сжал их в руке.

— О Боже, — прошептал он. — Боже, — потом посмотрел на Бена и кивнул. Это движение было резким и судорожным. — Пошли.

— Где молоток? — спросил Бен, когда они вышли.

— Остался у Джимми.

— Ясно.

Они поднялись по ступенькам крыльца. Угасающее солнце зловеще отсвечивало красным сквозь просвет в тучах. Внутри, на кухне, запах смерти был почти осязаемым, давящим на них, как гранит. Дверь в подвал так и осталась открытой.

— Я боюсь, — сказал Марк с дрожью в голосе.

— Ты молодец. Где тот фонарик?

— В подвале. Я оставил его, когда…

— Ладно. — Они стояли у темного входа. Как Марк и говорил, ступеньки казались целыми. — Иди за мной.

48

Бен подумал: «Скоро я умру!»

Мысль была совершенно естественной, в ней не было страха или сожаления. Обычные эмоции растворились в атмосфере зла, царящей в этом месте. Пока он, спотыкаясь и скользя, спускался по доске, по которой Марк выбрался из подвала, он чувствовал только неестественное ледяное спокойствие. Он увидел, что руки его светятся, как будто он сам стал духом. Это его не удивило.

«Пусть кончится все для нее на земле. Единственный император — это император крем-брюле? Кто это сказал? Мэтт? Мэтт умер. Сьюзен умерла. Миранда умерла. Уоллес Стивенс тоже умер. „Я не должен смотреть туда, если дойду“. Но он смотрел. И все было не так уж плохо. Не так плохо, как Его смерть. Джимми еще держал пистолет Маккаслина в кармане. Если они дойдут до заката, можно будет взять его. Сначала мальчика, потом себя. Плохо, но лучше, чем Его смерть».

Он спрыгнул на пол и помог спуститься марку. Глаза мальчика скользнули вокруг, остановились на том, что лежало у их ног, и снова метнулись вверх.

— Не могу смотреть на это, — сказал он сипло.

— Отвернись.

Марк отвернулся, а Бен опустился на колени. Он видел множество ран, из которых, как драконьи зубы, торчали блестящие лезвия. Он осторожно перевернул тело.

«Я не должен смотреть туда».