Читаем Судьба Иерусалима полностью

Каллагэн был изумлен. Все случилось с такой быстротой, что он не успел даже заметить. Только что он разумно (хотя и без толку) беседовал с Петри в ярком электрическом свете. Его еще раздражало упорное нежелание отца Марка поверить ему.

Он пытался понять, что же произошло потом.

Петри вернулся и сказал, что телефон не работает. Чуть позже погас свет. Джун Петри закричала. Упал стул. Какое-то время они бестолково блуждали в темноте, окликая друг друга. Затем разлетелось окошко над раковиной, засыпав линолеум осколками. Все это случилось за тридцать секунд, не больше.

Потом в кухню ворвалась какая-то тень, и Каллагэн стряхнул с себя оцепенение. Он сдернул с шеи крест, поднял его, и кухня тут же озарилась слабым призрачным светом.

Он увидел, как Марк пытается вытолкнуть свою мать в кухонную дверь. Генри Петри стоял рядом с внезапно отвисшей челюстью, бесконечно удивленный полной нелогичностью происходящего. А над ними нависало бледное, ухмыляющееся лицо, как на картинах Гойи, скалящее острые клыки. Красные глаза его пылали, как адские топки. Пальцы Барлоу вытянулись (Каллагэн удивился их длине и тонкости, как у пианиста), и тут он схватил одной рукой голову Генри Петри, а другой — голову Джун, и столкнул их с жутким, костяным треском. Они упали мертвые, как камни; Барлоу осуществил свою первую угрозу.

Марк пронзительно закричал и, не раздумывая, бросился на Барлоу.

— А вот и ты! — возгласил Барлоу своим звучным голосом. Марк подскочил к нему и моментально был схвачен.

Каллагэн двинулся вперед, подняв крест.

Триумфальная усмешка Барлоу мгновенно преобразилась в гримасу. Он отскочил к раковине, держа перед собой мальчика. Под их ногами звенело разбитое стекло.

— Именем Господа, — начал Каллагэн.

При упоминании Бога Барлоу пронзительно завизжал, будто его ущклнули, его рот раскрылся в отвратительной гримасе. На шее у него выступили жилы.

— Не подходи! — крикнул он. — Не подходи, шаман! Или я перегрызу ему горло!

Когда он это говорил, его верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки, и голова стала опускаться, остановившись в нескольких дюймах от шеи Марка.

Каллагэн остановился.

— Теперь отойди, — сказал Барлоу, опять усмехаясь. — Ты на своей стороне, я на своей, идет?

Каллагэн медленно отошел, все еще держа крест перед собой на уровне глаз. Крест, казалось, налился тяжестью и давил на его руку так, что она оцепенела.

Они смотрели друг на друга.

— Вот мы и вместе! — сказал Барлоу с усмешкой. Лицо его было волевым, умным, даже привлекательным — в этом слабом свете оно казалось почти женоподобным. Где он видел похожее лицо? Когда он вспомнил, его внезапно пронизал ужас. Это было лицо мистера Флипа, его детского страха, который прятался в стенном шкафу. Ему не позволяли оставлять на ночь свет — отец с матерью считали, что детские страхи нужно встречать лицом к лицу, — и каждую ночь, когда закрывалась дверь, и шаги матери стихали, дверца шкафа тихонько открывалась, и ему мерещилось (или он видел?) белое лицо и горящие глаза мистера Флипа. И вот он опять пришел, с его бледным лицом, горящими глазами и красными, чувственными губами.

— Ну и что дальше? — спросил Каллагэн не своим голосом. Он глядел на неправдоподобно длинные пальцы Барлоу, сжимающие горло мальчика. Они были покрыты маленькими синеватыми пятнышками.

— Это зависит от тебя. Что ты дашь мне за этого гаденыша? — внезапно он вывернул запястья Марка, пытаясь заставить его закричать, но мальчик молчал.

— Ты у меня будешь кричать, — прошипел Барлоу, и его губы искривились в гримасе ненависти. — Ты будешь кричать, пока не лопнешь.

— Прекрати! — крикнул Каллагэн.

— Думаешь? — ненависть ушла с его лица. Опять вернулась мрачная усмешка. — Думаешь, стоит отпустить его… до следующей ночи?

— Да!

Мягко, чуть не вкрадчиво, Барлоу сказал:

— Тогда убери свой крест и побеседуем честно — белое против черного, моя вера против твоей?

— Ладно, — отозвался Каллагэн, но уже менее уверенно.

— Так давай! — губы Барлоу капризно скривились, высокий лоб блестел в призрачном свете.

— Ия поверю, что ты его отпустишь? Скорее я могу посадить за пазуху гремучую змею и поверить, что она меня не укусит!

— Я сказал… смотри! — и Барлоу оттолкнул Марка и поднял обе руки вверх.

Марк какое-то время стоял в оцепенении, потом, не оглядываясь, кинулся к своим родителям.

— Беги, Марк! — крикнул Каллагэн. — Беги!

Марк посмотрел на него расширенными, остановившимися глазами.

— Они ведь мертвые…

— Беги!!

Марк медленно встал. Потом повернулся и посмотрел на Барлоу.

— Скоро, братишка, — промурлыкал Барлоу. — Скоро мы с тобой снова встретимся, и я…

Тут Марк плюнул ему в лицо.

Барлоу прервался. Лицо его потемнело от приступа гнева, сменившего прежнюю наигранную снисходительность. В какой-то момент Каллагэн уловил в глубине его глаз безумие.

— Ты на меня плюнул, — прошипел Барлоу. Он весь дрожал от гнева. Неверной походкой, как слепой, он сделал шаг в сторону мальчика.

— Вернись! — закричал Каллагэн, протягивая к нему крест.

Барлоу застонал и закрыл лицо руками. Крест светился неестественным, мерцающим светом, и Каллагэн едва не выронил его.