Я не собирался расслабляться. События последних дней научили меня одной простой истине: нельзя недооценивать врага. Кто знает, возможно, у них ещё найдётся десяток-другой этих бронеходов.

– Алан, – я окликнул своего старшего помощника, когда тот только-только выбрался из блиндажа, – бери с собой пятерых самых надёжных. Идите в ближайшие населённые пункты. Твоя задача проста: объехать все аптеки и лавки. Забери весь бензин, что найдешь, и весь спирт, что есть. Ещё бутылки – как можно больше. Пустые, полные, из-под чего угодно.

Алан кивнул, лицо его не выразило ни малейшего сомнения. Он знал, что в моих словах всегда есть скрытый план. Бойцы, которых я поручил ему, были крепкими, сообразительными парнями. Они справятся.

Тем временем те, кто оставался в окопах, получали другие, не менее важные задачи. По моему приказу солдаты занялись изготовлением связок гранат. К ним я присоединил десяток саперов – пусть научат, как правильно крепить взрывчатку, чтобы сила взрыва была максимальной.

На передовой я распорядился подготовить новые позиции для полевых пушек. Эти старые, но проверенные временем орудия стали нашим единственным доступным аналогом противотанковых орудий. Расчет был прост: поставить их на прямую наводку, чтобы выстрелить фугасными или поставленными на удар картечными снарядами в критический момент.

Когда все приготовления были в разгаре, я подошёл к одному из расчётов, вглядываясь в их работу. Молодой наводчик, едва перешагнувший двадцатилетие, что-то нервно прилаживал к механизму поворота орудия. Я хлопнул его по плечу.

– Спокойнее, боец, – сказал я с лёгкой усмешкой. – Помни: от твоей руки зависит, выживет ли твой взвод. Пушка не подведёт, если не подведешь ты.

Парень кивнул, выпрямившись, как струна.

К вечеру наши позиции стали походить на неприступный бастион. Связки гранат аккуратно складывали в ящики, бутылки ждали наполнения, а на прямой наводке замерли орудия. Мы были готовы к повторению атак, но никто не мог гарантировать, что калдарийцы не придумают чего-то ещё более хитроумного.

К счастью для нас, бронеходов у калдарийцев больше не нашлось. Ни звука лязга гусениц, ни клубов пара, ни тяжёлого скрежета этих стальных чудовищ не донеслось до наших ушей с тех пор, как последние из них покинули поле боя. Казалось, их первый и столь неудачный боевой дебют не только стал сюрпризом для нас, но и серьёзно ударил по самоуверенности противника.

Я искренне надеялся, что поражение охладит пыл калдарийских военачальников. Возможно, те, кто видел, как громоздкие бронеходы превратились в дымящиеся груды металлолома, примут их провал как знак, что ставка на эту новую технику была ошибочной. Идея, которая на бумаге казалась революционной, не выдержала испытания реальностью. Неоправданные надежды, большие потери и полное отсутствие результата – этого достаточно, чтобы любой генерал засомневался в перспективности подобного вооружения. Я лелеял мысль, что в штабе калдарийцев начнутся бурные споры, обвинения и сомнения, что станет для нас своеобразной передышкой.

Но даже если они решат отказаться от использования своих бронеходов, я понимал: это временная передышка. Война неизменно порождает новые идеи, новые изобретения и новые способы убивать. Однако каждый день, который калдарийцы потратят на пересмотр своей стратегии, – это день, выигранный нами, и шанс укрепить наши позиции.

Ещё неделю мы держали оборону, сжав зубы и цепляясь за каждый метр израненной земли. Враг не унимался, время от времени накрывая наши позиции артиллерийским огнем и посылая в атаки пехоту и кавалерию, но фронт устоял. Каждый новый день начинался с предчувствия, что дальше так продолжаться не сможет, и всё же мы держались.

И вот, наконец, к нам подошли крупные подкрепления. Их прибытие вселило в уставшие сердца солдат проблеск надежды. Отдохнувшие батальоны, тяжёлая артиллерия заняли свои места, готовясь к решающему удару. Затем началась мощная артиллерийская подготовка. Земля дрожала под нашими ногами почти сутки, казалось, что само небо готово разорваться.

Когда огонь прекратился, наши войска, словно освобождённые от невидимой цепи, поднялись в атаку. Калдарийцы, несмотря на упорство, не выдержали натиска. Их линии дрогнули, и они начали откатываться назад, оставляя за собой искорёженные орудия и брошенные укрепления. Мы отбросили их на несколько десятков километров, освобождая каждый захваченный населённый пункт с тем упорством, с каким защищали свой последний рубеж.

Моя дивизия, измотанная бесконечными боями и потерявшая две трети личного состава, больше не могла сражаться. Её вывели в тыл для отдыха и переформирования.

Меня же вызвали в столицу. В повестке не уточнялось, зачем, но я подозревал, что это не просто формальность. Возможно, император или его советники решили лично узнать, каким чудом удалось удержать Арцбург, а возможно что-то большее. В любом случае я оставлял свою потрёпанную дивизию с чувством, что мы сделали всё возможное, чтобы история этого города не оборвалась в тёмных страницах завоевания.

<p>Глава 14</p>