Читаем Субмарины-самоубийцы полностью

— Пожалуйста, выходите, — произнес он, проскальзывая в люк и скорчившись в узком пространстве за моим сиденьем. — Я здесь обо всем позабочусь.

Несколько членов экипажа ждали меня, когда я спускался внутрь субмарины.

— Добро пожаловать снова на борт. — Такими словами встретили они меня.

Слова эти поначалу показались мне ужасными, но потом я почувствовал, что они искренне рады, что я не принял участия в бою. На лицах некоторых подводников было написано то же разочарование, что и у меня, но члены экипажа постарше были большей частью рады, что столь юный человек остался в живых.

Пройдя мимо них, я вошел в кают-компанию. Там уже были Маэда и Синкаи, причем оба смотрели на свои секундомеры.

— Время уже подходит, — сказал Маэда.

— А сколько прошло, господин лейтенант? — спросил я.

— Тридцать восемь минут, — ответил Маэда. — Но винтов эсминца уже не слышно. Он дальше, чем его может услышать наша аппаратура.

— Ах, вот как? — сказал я.

Я почувствовал беспокойство. Чтобы сблизиться с целью, Фурукаве надо было пройти довольно большое расстояние. Лишь заняв определенное положение относительно нее, он мог лечь на курс сближения с ней и нанести удар. Если он не выдержит глубину погружения, то эсминец сможет заметить его. И тогда он станет спасаться бегством, а Фурукава станет догонять его. Скорость, которую может развить эсминец, позволяла ему уйти от «кайтэна», лишь имея значительное первоначальное преимущество в дистанции.

Фурукаве, если ему не удастся догнать врага, придется включить механизм самоликвидации торпеды и погибнуть вместе с ней. Я был уверен в этом. Невозможно будет обнаружить его, если «кайтэн» выработает все горючее. Даже поднявшись на поверхность, торпеда сидит слишком глубоко в воде, чтобы ее можно было обнаружить с подводной лодки, пусть на море и царил бы совершенный штиль. В любом случае капитан Орита не стал бы всплывать на поверхность моря в дневное время, чтобы искать его, особенно если бы там оказались вражеские корабли.

Мои размышления прервал доклад акустика:

— Есть эхо! Очень слабое. Уровень звука меньше единицы. Это может быть «кайтэн».

Наши часы отсчитали сорок минут, затем сорок пять. Лицо Маэды потемнело. Наши часы свидетельствовали, что истекли уже сорок семь минут с момента старта Фурукавы. Через тринадцать минут его «кайтэн» выработает последние капли горючего. Я молился о том, чтобы услышанный акустиком звук был знаком его последнего броска на полной скорости против врага.

Затем, еще до того как акустик доложил об этом, мы услышали звук взрыва! Он был гораздо слабее звука двух первых взрывов — те прозвучали куда ближе к лодке. Но это, вне всяких сомнений, был звук взорвавшегося «кайтэна». Никакая глубинная бомба, сброшенная американским эсминцем, не могла бы породить такой звук.

— Бандзай, Фурукава! — воскликнул я, не в силах остановить слезы, текущие из глаз.

— Старшина Фурукава совершил прямое попадание, — подтвердил и громкоговоритель судовой трансляции.

Но больше никто на лодке не кричал от восторга. Все неожиданно словно бы потеряли дар речи. Я никогда не был в состоянии объяснить, почему так произошло. Ведь в ходе выполнения этого задания на счету субмарины капитана Ориты прибавилось три пораженных судна. Считая еще два, потопленные несколько ранее в ходе обычной торпедной атаки, счет 13:9 выводил субмарину И-47 вперед против лодки-соперницы И-36. Экипаж должен был бы вопить от восторга и хлопать друг друга по спине. На память мне, в столь полном наступившем молчании, пришли слова, которые я так часто слышал с тех пор, как попал на императорский флот: «В эти решающие дни вы должны быть всегда готовы отдать свою жизнь, чтобы спасти Японию!» Фурукава отдал свою жизнь, но столь долгое ожидание его атаки, похоже, привело нас в оцепенение. В нас уже не осталось чувств, которые могли бы вызвать новые восторги. Их начисто унесли эти напряженные сорок девять минут.

Через некоторое время, не знаю точно через какое, я вернулся в кубрик команды. Там на двух койках были разложены в аккуратные маленькие кучки те личные вещи, которые Ямагути и Фурукава оставили рядом со своими подушками. Я упал на свою койку, не в силах сдержать рыдания. Для меня было бы проще самому встретить смерть, чем переживать невыносимую горечь утраты моих дорогих друзей. Сможет ли Ямагути еще хоть раз попробовать пива в том новом мире, где он оказался? Будет ли сидеть рядом с ним Фурукава, верный, преданный друг, пространно рассуждая о том, что ему довелось узнать и испытать на флоте? Я молился за них, рыдая и всхлипывая, а также за лейтенанта Какидзаки. «Я догоню вас, мои дорогие друзья», — рыдал я в подушку и просил их приветствовать меня улыбками у входа во врата храма Ясукуни.

Следующий день, 3 мая, я встретил немного более спокойным. Мое горе сменилось состоянием обреченности. Теперь я хотел только одного — чтобы все это наконец закончилось. Но за весь день не было замечено ни одного вражеского корабля, и вечером капитан Орита вызвал к себе Маэду, Синкаи и меня.