Читаем Сцены частной и общественной жизни животных полностью

Время от времени являлись почтенные четвероногие патриархи и добрые кормилицы, которые брали сирот на свое попечение, бескорыстно вкладывали пищу в их клювики и в залах, предназначенных для высших малюток, полумалюток и низших малюток[695], готовили юных воспитанников к жизни в Гармонии соответственно их возрасту и характеру.

Баклан-бакалавр объяснил нам, что самые лучшие кормилицы выходят из превосходных Лисиц и сострадательных Куниц, а порой и из поживших Ужей, чья тяга к яйцам, хоть разбитым, хоть еще целым, не подлежит сомнению.

Чуть подальше Волки пожирали Ягнят, которые ради того, чтобы бедные Волки не умерли от голода, с радостью запрыгивали к ним в пасть. Некоторые из них еще не были съедены, но, кажется, с нетерпением ожидали своей очереди.

– Как! – сказал я им, – неужели вам в самом деле так не терпится быть съеденными и вы рады погибнуть такой смертью?

Ему остается только сплести себе кокон и заживо похоронить себя в книге, служащей ему Куколкой

– Отчего бы и нет? – отвечал мне прелестный маленький Ягненок. – Эта аттракция[696] не хуже всех прочих; если Волкам приятно жить, нам должно быть приятно умереть.

сказал Павиан, слышавший мой вопрос.

прибавил, посмеиваясь и обмакивая ломтик хлеба в яйцо, которому он вызвался быть родителем, один из Лисов-кормильцев, которых я видел в первой зале.

Но особенно ясно понял я все выгоды, которые можно извлечь из новой доктрины, в cеристере[698], или главном стойле, располагавшемся в самом центре здания.

На двери висела табличка с надписью: «Учебная зала. – Притягательный труд[699]».

Собрание было многочисленное, труженики возлежали один на другом, причем, естественно, самые толстые были сверху, а самые худые – снизу. Здесь присутствовали цивилизованные Кабаны, которые не затруднялись перевернуться на спину, когда уставали лежать на брюхе, Быки, оставившие плуг, и Верблюды, пытавшиеся сбыть свои горбы соседям, которые, пожалуй, предпочли бы горбы более плоские: ведь в фаланстере не бывает ничего невозможного. Одни спали, другие зевали или собирались зевнуть или только что зевнули и все, казалось, чудовищно скучали. В центре сидел Павиан, который, обхватив колени руками, чуть откинув голову назад, был, судя по всему, погружен в раздумья и раздумывал и за себя, и за остальных, до которых ему, впрочем, не было никакого дела.

– Сударь, – спросил я у него, – неужели эти печальные господа в самом деле счастливы?

– Боюсь, что нет, – отвечал он мне, – хотя ничего другого им не остается. Что касается меня, мне очень неудобно сидеть на этом табурете; не будь я главой фаланги, я бы улегся, как и все остальные.

На обратном пути мы прошло мимо кузницы, хозяин которой, по примеру всех своих собратьев, сделался сапожником[700] и продавал лошадям с чувствительными копытами бальные башмаки, полусапожки и мягкие домашние туфли.

– Право, – сказал я своему спутнику, – я сыт по горло и островом Счастья, и этой гармонической прогулкой. Если это – счастье, то недолго его и разлюбить. Когда сторонникам этой системы будет нечего есть и нечем кормить свою систему, тогда, надеюсь, если они не съедят друг друга, то наконец…

Я не договорил, настолько изумило меня то, что я увидел. Мой провожатый, которого я до той поры считал неподвластным никаким эмоциям и подобным Пернатому, о которой пишет поэт: Impavidum ferient ruinae[701], – мой провожатый, прежде столь бесстрастный, остановился утолить жажду на берегу маленькой речушки и внезапно начал выказывать признаки сильнейшего отчаяния.

– Как я несчастен! – вскрикивал он. – Как я несчастен!

И при этом он издавал такие глубокие вздохи, что я бросился к нему со слезами на глазах.

– Боже мой! что с вами, мой самый дорогой друг? – спросил я его.

– Что со мной? – отвечал он, показывая мне на стайку Мускусных Селезней, которые фатовато плескались вокруг бесконечно прекрасной Курчавой Гусыни. – Что со мной?.. Ничего кроме того, что некогда я до безумия полюбил вот эту даму и она тоже любила меня!!! но увы, однажды она исчезла… До сегодняшнего дня я был счастлив, потому что думал, что она умерла, и с утра до вечера ее оплакивал; потому-то я и не сдержал своих чувств, когда вдруг обрел ее на этом дурацком острове и увидел, с какой радостью принимает она ухаживания этих Мускусных Селезней.

– Утешьтесь, – сказал я ему, – или по крайней мере постарайтесь утешиться.

– Стараться утешиться, – отвечал он, подняв голову, – это значит не иметь довольно терпения, чтобы дождаться равнодушия. Дело не в утешении, а в забвении. Я забуду.

И укрывшись крыльями, точно грозовой тучей, он направился к морю; по дороге он не произнес ни единого слова и не бросил ни единого взгляда назад.