Читаем Строптивая полностью

– О, я поняла, – сказала Фло. – Так грязные деньги становятся чистыми.

– Правильно, – сказал Жюль. – Только он говорил не о картинах.

– Дорогой, ты не должен связываться с этим, понимаешь? – сказала Фло.

– Понимаю.

– Тогда скажи Арни Цвиллману, чтобы он шел ко всем чертям.

Жюль кивнул. Хотелось бы ему, чтобы все было так просто. Он выключил «дорожку», молча постоял на ней. Затем сошел и направился в ванную. У двери он сказал тихо:

– В этом деле есть то, чего ты не знаешь.

– Что же?

– Он знает обо мне то, чего никто не знает.

– Даже Паулина?

– Даже Паулина. Она уставилась на него.

– Что, например? – спросила она.

Он обернулся и посмотрел на нее. Такого загнанного выражения она никогда не видела на его лице. Он было открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Взглянул на часы.

– Я лучше пойду. Уже поздно. Я должен за обедом встретиться с Симсом Лордом.

– Я должна знать, – настаивала Фло.

Жюль умел хранить секреты. Он был из тех, кто не доверяет людям. Даже Симсу Лорду, своему доверенному советнику, он не все рассказывал о себе. Симс знал досконально только то, что касалось его бизнеса. Вечером, когда он встретится с ним, Жюль планировал рассказать о необычном разговоре с Арни Цвиллманом и его предложении участвовать в отмывании денег, но он не будет рассказывать ему то, что знает Арни Цвиллман о его жизни, о девушке, упавшей с балкона гостиницы «Рузвельт» в Чикаго в 1953 году. Или о Киппи. Иногда он действительно начинал беспокоиться о своем сердце. Оно билось слишком быстро, когда он думал о том, что хранил глубоко в себе. Он понимал, что должен побывать у доктора Петри, но из-за постоянной занятости откладывал этот визит.

– Расскажи мне, – настойчиво повторила Фло.

Тогда он наконец заговорил, медленно и очень тихо, словно разговаривал сам с собой. Фло, едва слышавшая его, наклонилась поближе. Она понимала, что, прерви она его и попроси говорить погромче, он передумает и не станет рассказывать.

– Когда я был молодым, еще в Чикаго, со мной случилось нечто ужасное, за что я несу ответственность, – Начал он.

* * *

В Северо-Восточной гавани, где жил Невилль Макэдоу, когда он слышал, что о нем говорят как об отце Паулины Мендельсон, то это забавляло его. Еще больше его забавляло, когда о нем отзывались как о тесте Жюля Мендельсона. Прошлым летом он отпраздновал свое семидесятипятилетие с тремя дочерьми и их мужьями, которые устроили небольшой танцевальный вечер под тентом на лужайке. Приехали все его внуки, даже Киппи, которого в семье звали «кузеном из Калифорнии». Мужчины были одеты в яркие спортивные куртки и белые брюки, женщины оделись наряднее: в пестрые шелковые или шифоновые платья, но почти без украшений. Никаких черных галстуков. Между собой они посмеивались над претенциозностью и чванством общества в Ньюпорте и Саутгемптоне, предпочитая простоту и скромность. «Эти люди понятия не имеют о самоограничении, – обычно говаривал Невилль Макэдоу. – У них нет дисциплины Северо-Востока». О приемах на этой части побережья никогда не сообщалось в нью-йоркских газетах, в частности в колонке светской жизни Долли де Лонгпре, признанного хроникера светской жизни на протяжении тридцати лет.

На той вечеринке Жюль Мендельсон завоевал восхищение всего семейства Макэдоу, когда согласился провести несколько часов в обществе тети Мод, известной в семье как «бедняжка тетя Мод». Это ее мужа, дядю Гарри, нашли мертвым в постели в дешевом отеле западной части Нью-Йорка, одетого в женское платье. С тех пор общение с тетей Мод считалось тяжким испытанием. Киппи, заканчивающий образование и проходящий лечение от наркомании в «Ле Росей» в Швейцарии, после того, как его исключили из школ Святого Павла и Святого Георга, представлялся для членов семьи полным необъяснимого очарования. «Такой красивый», – говорили о нем дамы старшего поколения, – такой обаятельный». Его сверстники были иного мнения. На юбилее Невилля Макэдоу он ради шутки удавил кошку, прямо у стола молодежи, вызвав у своих восточных кузенов ужас и восхищение. «Я больше никогда не будут разговаривать с тобой, Киппи Петуорт, – заявил ему кузен из Филадельфии Луис Ордано со слезами на глазах. – Твое счастье, что это была не одна из абиссинских кошек деда. Вот все, что я могу сказать». Косимо и Косима – абиссинские кошки деда, которых он безумно любил.

Киппи, как обычно, повезло, что его выходка с кошкой не вызвала сильного возмущения, потому что кошка оказалась бездомной, случайно забредшей под тент, а потому о ней недолго горевали. Киппи вместе с Боззи Манчестером, кузеном из Нью-Йорка, закопали несчастную кошку в кустах на задворках дедова дома. Больше об этом не вспоминали.

– Как здесь прекрасно, папочка, – сказала Паулина. – Я уже стала забывать. Надо мне чаще приезжать.

– Ван Деганы приглашают тебя на ленч, – сказал Невилль Макэдоу.