Читаем Строптивая полностью

Филипп Квиннелл, еще плохо знавший расположение улиц Беверли-Хиллз, с трудом нашел небольшой тупичок Палм-Серкль, где жил Каспер Стиглиц, кинопродюсер. «С Сансет на Хиллкрест потом по Хиллкрест до Маунтинг, свернуть налево в Палм-Серкль, на левой стороне последний дом в тупичке», – сказала Бетти, секретарь Каспера, по телефону Филиппу, записавшему ее инструкции на листке фирменной бумаги «Шато Мармон». Затем, чтобы облегчить Филиппу задачу, Бетти добавила: «Это старый дом Тоти Филдз».

У ворот, нажав кнопку переговорного устройства, Филипп увидел, как зажегся красный свет телекамеры обзорного видения.

– Филипп Квиннелл пришел навестить мистера Стиглица, – сказал он, смотря в камеру.

– По дорожке объедете теннисный корт, затем оставьте машину перед домом и войдите в главный вход, – сказал голос с английскими интонациями, но явно не принадлежащий человеку, хорошо владеющему английским языком.

Деревянные ворота, менее величественные, чем те, что у Мендельсонов, открылись медленно и с трудом, как будто давно нуждались в починке. Проезжая теннисный корт, Филипп услышал взрывы смеха и увидел двух очень хорошеньких девушек, одна блондинка, другая брюнетка, в очень коротких шортах и в свитерах из ангорской шерсти, перебрасывающих мяч, но видно было, что они начинающие в этой игре.

– Этот удар не считается, Ина Рей, и ты знаешь, что он не считается, обманщица, – говорила блондинка.

– Пошла ты в задницу, Дарлин, – сказала Ина Рей. Ее слова вызвали новый взрыв хохота.

Перед домом находился дворик, вымощенный булыжником, который был намного меньше дворика у Мендельсонов. В центре – небольшой водоем, а вдоль дома густо росли кусты герани. Дом первоначально был построен в испанском стиле, но потом полукруглым аркам придали прямоугольную форму, а мансардную крышу заменили крышей из красной черепицы, отчего дом приобрел французский стиль. Входная дверь была открыта, и на пороге стоял дворецкий, одетый в темные брюки и белую рубашку с закатанными рукавами. Он вытирал руки большим зеленым полотенцем.

– Извините за мой вид, мистер Квиннелл, – сказал он в дружеской манере, – я чищу серебро. Грязная работа.

Филипп кивнул.

– Следуйте за мной, – сказал дворецкий. – Меня зовут Уиллард, сэр. Мистер Стиглиц в плавательном павильоне.

Через холл они прошли в гостиную, отделкой которой, как показалось Филиппу, занимался декоратор киностудии. Огромные полотна, на белом фоне которых были разбросаны разноцветные пятна, украшали стены. Филипп засмотрелся на них.

– Мистер Стиглиц – коллекционер, – сказал Уиллард.

– Это видно, – ответил Филипп.

Высокие застекленные двери вели на террасу. Он вышел вслед за дворецким, обогнул бассейн и направился к плавательному павильону. Дворецкий открыл стеклянную раздвижную дверь.

– Пришел мистер Квиннелл, мистер Стиглиц, – Он отошел, пропуская Филиппа вовнутрь. Большая комната была погружена во мрак, ее освещал лишь луч, идущий от открытой двери и от маленькой настольной лампы в глубине комнаты. Тяжелые шторы были плотно задернуты. На минуту из-за темноты Филипп, вошедший с яркого солнечного света, ничего не видел и стоял, не зная, куда идти.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить? – спросил дворецкий.

– Нет, благодарю, – сказал Филипп, – Здесь очень темно, ничего не вижу.

– Мистер Стиглиц пользуется этой комнатой как просмотровым залом, – сказал Уиллард. – Смотрит здесь черновые пленки, поэтому держит светомаскировочные шторы задернутыми.

– Понятно.

В туалете послышался шум спускаемой воды.

– Мистер Стиглиц сейчас выйдет, – сказал дворецкий с английским произношением. – Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– «Перье», «Дайет кока» или еще чего-нибудь?

– Нет, ничего не надо, спасибо.

– Присаживайтесь.

Филипп сел в глубокое кресло. На массивном кофейном столике напротив стояли вазочки с леденцами, жевательными конфетами, шоколадными крендельками и разного сорта орешками. Здесь же были разложены десятки рукописей в разноцветных папках.

В туалете опять послышался шум воды. Дверь открылась. В комнату вошел Каспер Стиглиц. Он был одет в свободный костюм из черного вельвета. На голове – широкополая шляпа с черной лентой, причем он надвинул ее так низко, что были видны только глаза. Лицо – очень загорелое, словно он проводил большую часть времени не на солнце, а под лампами солнечного света. На глазах – темные очки в тонкой оправе, сквозь которые глаз почти не было видно.

– Уиллард, скажи этим болтушкам на теннисном корте, чтобы снизили тон. Они превращают мой дом в отхожее место своим непотребным языком, – сказал Каспер Стиглиц. Он высморкался. – Они, видимо, не понимают, что находятся в Беверли-Хиллз, а не в трущобах?

Он говорил гнусаво, словно нос у него был заложен.

– Привет, мистер Квиннелл, я – Каспер Стиглиц.

Он протянул Филиппу левую руку для рукопожатия, опять высморкался и грубо добавил: «Бурсит», указывая на правую руку. Филипп смотрел на него и не мог понять, для чего он носит дома шляпу.

– У вас, видно, ужасная простуда, – сказал Филипп. Он заметил, что у Каспера из носа капает.