– Грушка! Принеси из горницы стулья! – сказал он девке-работнице, когда Матвей и Мартын вслед за ним вошли в прихожую, передний угол которой был заставлен иконами.

Девка принесла табуретки.

– Стулья неси! – крикнул Демьян.

Девка бросилась в горницу. Мартын толкнул в бок Матвея: «Вот, дескать, с каким почетом нас принимают».

Короткий, почти квадратный в груди, Демьян засуетился, двигая стулья и стараясь не встречаться с колючими зрачками Матвеевых голубых глаз. Разговор завязался сразу.

– Нам сидеть, Демьян, некогда. Не крутись юлой, – проговорил Матвей жестким голосом.

Догадавшись, что мужики настроены решительно, Демьян засуетился еще больше.

– Чайку выпьем, водочка с масленой осталась. Великим постом не пью, да уж с такими гостями… Грушка! Поставь самовар.

Но вместо ответа на приглашение Матвей сказал тем же неприветливым, жестким голосом:

– Ты что же, Демьян, мужика обсчитываешь? Что он, за спасибо тебе работал?

Демьян поднял руки.

– С какой стати, Захарыч! Али я нехрещеный? Честь по чести рассчитались. Я, видишь, толковал, не обождет ли он до нового урожая. А ты, Мартын, ябедник! – Голос Демьяна вдруг зазвучал по-хозяйски желчно и зло.

Мартын стукнул костылем.

– Тебе, Демьян, можно не ябедничать. У тебя на дворе чего-чего нет! А все нашими руками добыто.

Демьян позеленел от гнева и прошептал со злостью:

– Приезжай на коне. Так и быть, все отдам.

Обрадованный таким оборотом дела, Мартын в тот же час взял у Матвея лошадь и поехал к Демьяну, чтобы получить вторую половину заработанного хлеба. Не тут-то было. Демьян успел укатить на мельницу. Мартын погнал лошадь туда же. На мельнице Демьян стал при всем народе отчитывать инвалида за «неблагодарность». Мартын сначала сдерживался, молчал, потом стал отвечать, и, слово за слово, возникла ссора. Когда же Демьян издевательски предложил (уж так и быть, ради Христа) отвесить еще пудика два муки вдобавок к полученному, Мартын, бледный с трясущейся губой, вышел к помольщикам, съехавшимся из разных деревень, и обратился к ним с речью:

– Мужики, помогите правду отстоять у живоглота! Заработанное не отдает, измывается… А что я могу с ним сделать? Я, вот видите, – он показал на деревяшку, прикрепленную к обрубку ноги, и покачнулся, – половину себя на фронте оставил, а он тут наживался да брюхо себе наращивал…

Некоторые из помольщиков встречали Мартына на мельнице, видели, как добросовестно он работал. И все они не раз кляли Демьяна, дравшего с них за помол по восьми фунтов с пуда, да еще и старавшегося обсчитать, обвесить, за жадобу ненасытную. Мужики вступились за инвалида, и Демьян, боясь, как бы не получилось чего недоброго, вынужден был отвесить все, что причиталось Мартыну, – до последнего фунтика.

«Вот оно как миром-то! Прав оказался Матвей», – думал Мартын, возвращаясь в село, и улыбался: на санях у него лежало два с половиной куля муки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Всю вторую половину зимы Матвей безвыездно провел дома. Чинил хомуты, ладил соху, борону, готовился к трудной весне, к подъему пашни на целинном участке. Даже дед Фишка заразился горячкой этой подготовки и тоже суетился по двору. Анна смотрела на Матвея и удовлетворенно думала:

«За ум взялся мужик».

Но мысли у Матвея были невеселые. Сельчане, бывавшие в городе, привозили вести одну страшнее другой: будто главный царский министр отдал приказ расстреливать всех, кто идет против царя, и патронов не жалеть; будто по сибирской чугунке едет генерал-каратель и со всеми забастовщиками расправляется беспощадно – кого казнит, кого на каторгу отправляет; будто судьи теперь из одних генералов да офицеров и судят они прямо в поле, – оттого и называются «полевые», – тут же судят, тут и расстреливают. Говорили еще, что в городе рабочие подняли восстание и хотели установить свою рабочую власть, да ничего не вышло из этого, – казаков и войска понагнали в город. Несколько дней и ночей будто шел кровавый бой на улицах.

Хотелось Матвею побывать в городе, самому все разузнать, и придумывал он для этого всяческие предлоги, но Анна, достаточно было ему заикнуться об этом, поднимала против него весь дом.

– Куда ехать? На смерть? Времена-то какие! – в один голос твердили и Анна и Агафья.

В самое половодье, когда весна катила по оврагам и буеракам бурные потоки воды, к Строговым заявился из города никем не жданный гость.

Темной апрельской ночью по тракту к Волчьим Норам, хлюпая по лужам, пробирался человек. Ноги его вязли в грязи и скользили. Он шел, опираясь на палку, мокрый и уставший.

Войдя в село, он подошел к ближней избе, постучал палкой и, когда из-за окна отозвались, спросил:

– Скажи, хозяин, где живет здесь Матвей Строгов?

– А иди до горы прямо. Там неподалеку от церкви увидишь старый пятистенный домишко. В нем и живет.

Человек поблагодарил полусонного хозяина и пошел, палкой отбиваясь от рычавших собак.