– Дорого обошлось нам, – тяжело вздохнув, проговорил Матвей. – А Калистрат-то каков? Как он шел – ты бы посмотрел!

– Герой! А вспомни-ка, вечно чего-то боялся… – сказал Архип, поглядывая в ту сторону, где лежал на снегу Калистрат.

Матвею сразу вспомнились страдальческие глаза Калистрата, его морщинистое, испитое лицо и робкий, как бы предупреждающий всегда голос: «А не подождать ли, Захарыч?»…

– Трусости в нем не замечал, а осторожности было у него через край, – проговорил Матвей твердо, как давно решенное и взвешенное.

И Матвею и Архипу еще и еще раз хотелось помянуть добрым словом погибшего друга. Но бой разгорался.

Пулеметная стрельба на другом краю Жирова после небольшого затишья началась вновь, и с еще большим ожесточением.

Матвей сказал:

– Белые атаковать вздумают – держитесь, Архип, зубами. Если нам прорваться там не удастся, брошу силы сюда. Теперь мы одной ногой в Жирове.

Он поправил на голове закуржавевшую папаху, смахнул с усов и бороды настывшие сосульки и пустил лошадь с места в карьер. По непрерывному треску пулеметных очередей и взрывам гранат он определил, что на линии главного удара завязался упорный бой.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

Максим и Андрей отстали от Дениски на подходе к Жирову. Когда дозорные белых кинулись догонять Дениску, Максим с Андреем, под прикрытием кустарника, с тревогой наблюдали за тем, как Дениска, кружа по поляне, убегал к заброшенной пасеке. Дозорные белых, по-видимому, были без лыж, и это затрудняло погоню.

Перестрелка встревожила белых. Заметались дозоры. Пробудилось село: скрипели ворота, перекликались люди.

Максим и Андрей легли на лыжи, доползли до риги и в ней спрятались.

Когда за Жировом началась пулеметная и ружейная стрельба, Андрей, не сдержав радости, вскрикнул:

– Дошел он, Максим! Дошел!

– Да не ори ты, дура! – обругал его Максим.

Неподалеку от риги начинались постройки маслобойни: избушка, продолговатый амбар, сарай. Сама маслобойня, с высокой железной трубой, стояла немного подальше, на бугорке, возле речки, и в маленьком оконце ее, обращенном как раз в сторону риги, поблескивал огонек.

Хотя сумрак еще не совсем рассеялся, Максиму и Андрею хорошо было видно, как заметались около маслобойни верховые и пешие.

– Склад тут у них, – прошептал Андрей.

– Как бы не склад! Казарма там, – возразил Максим.

Они запрятали лыжи, забрались на солому и стали наблюдать.

Лежать было мучительно. Там, в Жирове, разыгрывался бой: стрельба становилась ожесточенной и временами сливалась в сплошной гул. Хотелось броситься туда, на помощь своим.

Максим высунул голову из соломы, заговорил вполголоса и тут же оборвал себя.

В стороне от маслобойни раздались крики, ругань. Ребята кинулись прямо по соломе в конец риги. Тут местами жерди обломились, и в стенке образовались дыры, полуприкрытые висящими глыбами снега.

От маслобойни по занесенной дороге солдаты гнали толпу людей.

– Тюрьма у них тут, а я-то думал… – наблюдая за толпой через плечо Максима, проговорил Андрей.

– На расстрел повели. Зачуяли гибель, собаки! – сказал Максим.

Толпа приближалась. Люди шли, взявшись за руки, по четверо в ряд. Изредка раздавались какие-то неясные возгласы, похожие на стон.

Когда конвой свернул с дороги и погнал арестованных по снегу к риге, Андрей чуть не вскрикнул:

– Ты смотри, смотри, кто там идет!

Но Максим был занят своими мыслями:

– Айда скорее прятаться! Их расстреливать тут будут, – проговорил он и, не слушая Андрея, бросился к ворохам соломы.

Андрей отпрянул от дыры, шагнул вслед за Максимом, но вернулся и еще раз посмотрел на арестованных.

Да, теперь он мог поклясться головой, что не ошибался. Впереди, рядом с Кинтельяном Прохоровым, шла та самая женщина, которая помогла Андрею и Максиму на пароходе укрыться от казачьей облавы.

Женщина была в короткой курточке, без платка, и ветер трепал ее волосы. Андрей не мог еще рассмотреть выражения ее лица, но то, что она идет без страха, гордо вскинув голову, он видел отлично.

Задыхаясь от волнения, Андрей сказал об этом Максиму.

– Эх, выручить бы ее! – вздохнул Максим и заглянул Андрею в глаза. Он прочитал в них одобрение и решимость.

В их распоряжении оставались минуты. Они поспешно принялись обсуждать, что им делать.

Совсем близко зафыркала лошадь. Ехал кто-то из офицеров. А еще через минуту послышался хруст снега под ногами людей.

Арестованных остановили возле риги. Теперь ребята хорошо слышали прорывавшиеся стоны и вздохи людей, их надрывный кашель.

Рига была высокой, длинной, рассчитанной на прием сразу целой клади хлеба. Процокали по утрамбованной земле копыта лошади. Офицер проехался по риге, осмотрел ее.

– Послушайте, прапорщик, – растягивая слова, проговорил он. – Поставите вон там, в самом конце, а когда кончите – подожжете солому.

Максим выглянул из-под соломы и сжал крепче винтовку: в седле сидел хорошо знакомый волченорцам офицер-каратель, подручный штабс-капитана Ерунды. Максиму не приходилось раньше видеть поручика, но приметы были его: мрачные, оловянные глаза, костлявое, испитое лицо, сухой, горбатый нос.