Читаем Строговы полностью

Выйдя за село, он увидел мужиков, выстроенных на широкой поляне. Солдаты суетились возле них, кричали и ругались, обучая ружейным приемам.

Бабы и ребятишки сгрудились в одну кучу и глядели на все происходящее, печальные, молчаливые.

Дед Фишка подошел к толпе, посмотрел на мучения, с какими мужики проходили солдатскую муштру, и повернул обратно.

Все, что происходило в селе за последние сутки, очень озадачило его. В самом деле, зачем понадобилось штабс-капитану Ерунде учить стариков военному делу? Ясно, что белый атаман что-то замышлял. Но что же? Обеспокоенный этим, дед Фишка тихонько брел огородами и пустырями, не зная, на что решиться: бежать ли к Матвею или сначала попытаться все доподлинно разузнать? В одном из огородов, возле невзрачной закопченной бани, толпились бабы. Они стояли плотной кучкой и тревожно о чем-то разговаривали.

«Знать, слушок какой-нибудь появился. Зря бабы собираться не будут», – подумал дед Фишка и, сунув в карман шаровар кисет, направился к ним.

– Доброе утро, сударушки! – крикнул старик.

Бабы повернулись на его голос, и Зотиха, до неузнаваемости постаревшая за последние дни, воскликнула:

– Да тебя, дед Фишка, видно, сам бог к нам посылает! Только-только о тебе разговор был.

– А как же! Бог и шепнул мне: «Сходи, дескать, к бабам», – пошутил дед Фишка, но шутка не получилась. Зотиха подняла на него мученические глаза, не высохшие еще от слез, и с болью и голосе, чуть не плача сказала:

– Беда, дед Фишка! Сгубят они наших мужиков в буераках.

Дед Фишка смотрел на Зотиху с недоумением.

– Слух, вишь, Данилыч, прошел, – заговорила Дубровчиха своим низким голосом, – будто не зря стариков ружью-то учат. Говорят, вот-вот погонят их солдаты наших беглых мужиков бить. Вот они какие, дела-то, Данилыч. Стоим и горюем. Надо б мужикам весточку подать, да куда мы годны: ни троп, ни дорог не знаем.

– А слух-то верный? – нетерпеливо спросил дед Фишка.

– Вернее не может быть, Данилыч! – сказала Дубровчиха. – Солдат, вишь, один проболтался, из тех, что у Поярковых на постое. Выпили они вчера с Емельяном, захмелели, ну он и скажи: «Эх, хозяин, не завидую я тебе!» – да и выложил все от чистого сердца.

Дубровчиха умолкла, и все бабы смотрели теперь на деда Фишку, словно он мог успокоить их надорванные тревогой сердца и помочь в беде.

Слух был правдоподобен. Теперь становились понятными и слова Демьяна Штычкова, с бахвальством кричавшего темной ночью: «Мы их выкурим из буераков! Выкурим!» Надо что-то предпринимать, и как можно скорее.

– Они всё, бабочки, могут. И резню сотворить могут, – заговорил тревожно дед Фишка, но в тот же миг спохватился, понимая, что говорить бабам такие слова не следует. И тогда он выпрямился, приосанился и сказал: – Ну, вот что, горевать пока нечего. Идите по домам и о мужиках не кручиньтесь. Препоручите их мне, а я уж как-нибудь о них позабочусь…

Лица у баб просветлели, и они заговорили все сразу. Дед Фишка предупреждающе поднял руку.

– Тише, бабочки, тише. Этак Ерунда о нашем уговоре вперед мужиков будет знать.

Упоминание о штабс-капитане отрезвило баб. Они притихли и поодиночке стали расходиться.

Дед Фишка кинулся в свой двор.

Дома Агафья попыталась заставить его сделать кое-что по хозяйству, но старик посмотрел на нее и сказал:

– Нет уж, Агаша, не буду. Хоть изба гори, а мешкать мне тут нельзя. – И он рассказал сестре о своей встрече с бабами.

Агафья закивала головой, потом торопливо зашаркала в куть. Не прошло и часу, как она напекла для сына ржаных, заведенных на квашеном молоке караликов.

Старику хотелось скорее двинуться в путь, но, невзирая на это, он терпеливо наблюдал за тем, как Агафья любовно складывала подрумяненные каралики в белую тряпку.

– Ну, ну, пусть покушает Матюша свеженьких. Сухари-то поди опостылели хуже горькой редьки, – с лаской в голосе сказал дед Фишка.

– Пусть, пусть покушает. Он каралики-то всегда любил. Вот как сейчас на него гляжу: махонький он, вихрастый, глаза – чистое небо, и каралик в руках…

Агафья умолкла, дыхание ее стало неравномерным, тяжелым, и чувствовалось, что тихие слезы слепят ей глаза, сжимают горло. От всего этого дед Фишка тоже ощутил какую-то легкую, но мучительно сладостную горечь в душе и, боясь, что это чувство расслабит его, завертелся по прихожей.

Агафья заторопилась, быстро перетянула узелок прядью кудели и подала брату.

На полях было безлюдно и сумрачно. Ветер со свистом раскачивал гибкие стволы берез и осин. Сизые облака клубились, переливались, как кипящая вода в котелке. Нахохлившиеся вороны угрюмо и неподвижно сидели на макушках сухостойных лиственниц. Порывы холодного воздуха приносили откуда-то запахи надвигающейся зимы.