Топором, предусмотрительно захваченным дедом Фишкой, плот разбили в несколько минут. Течение речки подхватило вытолкнутые из заливчика бревна и быстро понесло их, смывая налипшую в стоянке желтую, ноздреватую пену.

В буераке пришлось повозиться долго. Сначала устроили скат, выложив к берегу две линии бревен. Потом стали разбирать ярус леса. По скату бревна катились, как по рельсам, легко и бесшумно, и падали прямо в воду. Хотя работа шла легко и дружно, прошло не менее четырех часов, пока весь штабель бревен был разобран и последнее бревно сброшено в речку.

В село возвратились глубокой ночью поодиночке, по разным дорогам и тропам.

Матвей думал, что Юткины и Штычков узнают об исчезновении леса немедленно. Но прошел день, второй, миновала пасха, а село молчало. Матвей прислушивался к тому, что говорили мужики и бабы, собираясь на завалинках, на крыльце у магазинов купца Голованова. Насчет исчезновения леса из буерака никто и словом не поминал.

«Неужели сами хозяева еще не знают? – недоумевал Матвей и несколько раз спрашивал себя: – А может быть, и лес-то не их?»

Все эти сомнения разрешились только поздней весной.

2

В воскресенье у церкви собрался сход. Староста Герасим Крутков доложил обществу, что старая поскотина стала мала для села и надо ее расширить за счет прирезки болотистой и непригодной для обработки ложбины. Требовалось построить новую изгородь протяженностью в три версты. Дело это было ясное, очевидное, и никто спорить с ним не стал. Но когда писарь зачитал, кому и сколько надлежит сделать новой изгороди, поднялся такой шум, что нельзя было ничего понять. Герасим Крутков стучал кулаком по столу, махал картузом, потом вскочил на стул и, с большим трудом успокоив сход, принялся объяснять.

– Мужики! – надрываясь, кричал он. – Без толку шумите. Изгородь делили подушно. Кто сколько, значит, имеет душ, столько и получает. Больше детишек народил – больше и изгороди делай. Верно делили. По справедливости.

Сход было опять зашумел, но тут на завалинку церковной сторожки вскочил Матвей Строгов и крикнул:

– Тихо! Старосту спросить хочу.

Сход стал затихать и вскоре успокоился вовсе.

– Хочу спросить тебя, Герасим Евсеич, – начал Матвей. – Ты говоришь: раз больше детишек народил, больше изгороди делай. Вот мне и непонятно: кого ты думаешь в поскотину выпускать – скот или детишек?

Мужики захохотали. Архип Хромков бросил какое-то меткое словечко, отчего вспышки смеха стали еще дружней, но один из сторонников старосты, Ефим Пашкеев, крикнул Матвею:

– Дело толкуй, Захарыч! Шутить мы все горазды.

Матвей подхватил слова Ефима и, досадливо махнув рукой в ту сторону, где все еще слышался смех, сказал:

– Не до шуток тут! Выходит так: Филипп Горшков при одной корове и одном коне будет строить сорок сажен изгороди, а Демьян Штычков – всего четыре сажени…

– А ты как думал! Чтобы Филипп ничего не строил? – крикнул Ефим Пашкеев.

– А я так думаю, Ефим: пусть будет наоборот. Демьяну – сорок саженей, а Филиппу – четыре. Изгородь надо делить не по душам, а по скоту.

Дальше Матвею не дали говорить. Поднялся такой крик, что казалось, вот-вот мужики бросятся друг на друга с кулаками. Поняв, что сход не успокоить, Герасим Крутков махнул на все рукой и слез со стула. Поднялся со своего места и писарь.

Сход на этом бы и закончился, если бы не подъехал на полукровном жеребце Евдоким Юткин. Возле прясел он спешился, замотал поводья вокруг перекладины и, ни с кем не здороваясь, быстро зашагал к столу.

Увидев его, Матвей сразу понял, что Евдоким чем-то встревожен. Он шел с опущенной головой, ни на кого не глядя. Пожав Герасиму Круткову руку, Евдоким склонился к его уху и долго что-то говорил вполголоса. Крик уже прекратился, и мужики стояли теперь молча и смотрели на них. Потом Герасим Крутков поднял руку и сказал нетвердым голосом:

– Мужики! Нехорошее у нас случилось. Вот сейчас Евдоким Платоныч расскажет.

Евдоким снял с головы картуз, откашлялся и проговорил:

– Лес, мужики, у меня украли. Добром говорю тому, кто взял: отдайте. Таить будете – сам по дворам пойду, по вашим полям поеду и, если признаю, не помилую.

«Неужели он не подозревает нас?» – подумал Матвей и, подойдя к Архипу, шепнул тому:

– Спроси-ка у него: «Откуда, мол, лес-то украден?»

Архип протолкался ближе к столу и крикнул:

– Евдоким Платоныч, откуда у тебя лес-то украден? Из двора, что ль?

– Тот, кто брал, знает откуда, – сердито метнул Евдоким черными глазами на толпу и отошел в сторону.

Матвей сам себе улыбнулся и с удовлетворением подумал: «Значит, мы не ошиблись».