Читаем Строговы полностью

На селе было известно, что ускорило смерть Платона. Из кедровника его привезли внуки Прохор и Терентий чуть живого. Чей-то стяжок здорово походил по нему. Говорили, что пострадал Платон в схватке с новоселами, но кто именно бил старика, этого никто не знал.

Весь день дед Фишка ходил сам не свой. Он-то знал все. И то, что в смерти Платона был как-то замешан и он, теперь его страшно мучило. Он старался успокоить себя, оправдать, но это не помогало.

На третий день после смерти Платона Евдоким разослал работников по селу приглашать желающих на поминки. Дед Фишка пошел к Юткиным с большими колебаниями, с болью в груди. В доме у Юткиных он не был несколько лет, и к ним его никогда не манило.

Юткиных не любили, однако на поминки собралось народу немало. Были тут больше старики и старухи. Многие из них пришли сюда единственно из-за сытного обеда и рюмки водки.

Когда дед Фишка вошел в дом, поминки были уже в полном разгаре. Некоторые из стариков захмелели и, вспоминая Платона, расхваливали его добродетели. Другие успели уже забыть о нем и разговаривали о таких вещах, которые к покойному никакого отношения не имели.

Старики и старухи были туги на ухо, и потому в доме стоял шум, как в воскресный день на базаре. Евдоким суетился вокруг столов, заставленных чашками с лапшой, и строго покрикивал на Марфу и снох. Он уже порядочно выпил и ходил, покачиваясь.

Дед Фишка долго стоял у дверей, никем не замеченный. Наконец кто-то из стариков увидел его и стал звать за стол. Услышав это, Евдоким повернулся к деду Фишке, и старик заметил в его глазах злой огонек. Разглаживая мясистой ладонью черные волосы и одергивая плисовую поддевку, Евдоким вышел на середину прихожей и сказал с издевкой:

– А-а, Финоген Данилыч прибыл! А я только-только хотел в лапоть дерма положить да за вашей милостью послать.

Сказав это, Евдоким взглянул на сидящих за столом, как бы говоря им: «Ну, теперь ваш черед, смейтесь!» Но никто не засмеялся. Евдоким выждал еще несколько секунд и вдруг деланно загоготал во всю глотку. Старики и старухи, одни с удивлением, другие с испугом, посмотрели на него. Дед Фишка промолчал, Евдокима это молчание взорвало. Он приблизился к деду Фишке и, указывая рукой на дверь, рявкнул:

– Убирайся к дьяволу, леший таежный!

Дед Фишка почувствовал головокружение. Ему захотелось крикнуть Евдокиму в ответ что-нибудь такое же обидное, но он сдержал себя и проговорил довольно миролюбиво:

– Не богохуль, сват Евдоким. Неподходящее время выбрал.

Евдоким не ждал такого спокойного и вразумительного ответа и немного опешил. Дед Фишка заметил это и, победоносно взглянув на Евдокима, подумал: «Что, выкусил?»

Старики принялись снова приглашать его за стол, и он, думая, что разговор с Евдокимом окончен, направился к ним. Но Евдоким преградил ему дорогу и закричал:

– Вертай обратно!

Не желая вступать в ссору, дед Фишка промолчал, попятился к дверям прихожей. Старики, видя все это, заворочались, насупились, а Григорий Сапун, начетчик Святого писания, вступился за деда Фишку:

– Что ты его, Платоныч, гонишь? Он с твоим отцом в бабки играл. Вишь вот, пришел помянуть товарища.

Евдоким с яростью посмотрел на старика, осмелившегося перечить ему, и выпалил:

– Ну-ка, помолчи, дед Григорий! Не твоего ума дело!

Старики и старухи так и обмерли. Григория Сапуна чтило все село. Дед Фишка понял, что без ссоры не обойтись, и решил больше от нее не уклоняться.

– Ты, сват, на меня не маши руками. Мы не в кедровнике, и драться с тобой здесь я не желаю, – проговорил он и сделал шаг вперед.

Эти слова старика взбесили Евдокима. Он затопал ногами и закричал:

– Вон отсюда, смутьян! Все равно кедровник мой будет! Матюху твоего в тюрьме сгною, и тебе не миновать этого! – Он прокричал это сипло, задыхаясь от злости, страшно побледнев.

Старики поднялись с широких скамеек и насторожились, не спуская глаз с Евдокима и деда Фишки, а старухи отложили ложки и зашептали молитвы. Кедровник всем был дорог. Все с нетерпением в ту ночь ждали набата, все собирали урожай и не чувствовали ни тогда, ни теперь никаких укоров совести. К тому же среди стариков и старух были такие, сыновья которых, вместе с Матвеем Строговым, сидели в волостной каталажке.

Закинув руки назад, дед Фишка ответил Юткину:

– Ты, сват, меня не срами принародно. Я не вор. – И, помолчав, крикнул: – И Матюша не вор. Мы у тебя ничего не украли!

– Нет, ты вор! И Матвей тоже вор! Вы мой кедровник обворовали! – повысил голос Евдоким.

– Чего, сват, болтаешь зря! Народ свое взял, богом ему данное, – спокойно, с сознанием своей правоты проговорил дед Фишка.

Старики и старухи переглянулись и зашептались, одобряя слова деда Фишки. Это не ускользнуло от внимания Евдокима. Дрожа от ярости, он широко размахнул руками и, потрясая ими, прохрипел:

– А, народ? Народ – тоже вор!

Григорий Сапун попытался успокоить Евдокима:

– В голове у тебя мутно, Евдоким Платоныч. Поди ляг на кровать.

Евдоким подбежал к старику, изогнулся и с большим напряжением, словно его давила какая-то тяжесть, проговорил: