В избе Горбачевых было темно и по-нежилому тихо. Матвей подошел к окну, постучал. В нижний квадрат оконной рамы, где когда-то находилось стекло, высунулась вихрастая голова сынишки Мартына Горбачева.

– Тятя дома? – спросил Матвей.

– Ни тятьки, ни мамки нету, дядя Матвей.

– Где они?

– Вторую неделю у попа на полях жнут.

– Сегодня приедут?

– Нет, когда им!

Матвей не торопясь пошел улицей. Повернул к дому Калистрата Зотова, постучал в белый наличник. Зотиха открыла окно.

– Сам-то дома? – спросил Матвей.

– Приезжал, в бане вымылся и опять на поля уехал.

– Завтра не приедет?

– Нет. Теперь до будущей субботы. Страда, Захарыч. Вы начали жать?

Матвей, не слушая Зотиху, шагал уже к дому Архипа Хромкова. Однако и тут его постигла неудача.

– И не приезжал еще. Видно, с делами не управился, – объяснила старуха, мать Архипа.

Матвей вышел на середину улицы и остановился в раздумье.

«Прозеваем кедровник. Прозеваем. Что делать?»

Его охватило отчаяние. Казалось, что кедровник безвозвратно потерян. Но Матвей быстро подавил в себе это чувство. Он хотел побывать еще у Кирилла Бодонкова, да вспомнил, что давно пора идти в баню, и поспешил домой.

В баню с Матвеем отправились сыновья и дед Фишка. Мылись молча. Дед Фишка парился с остервенением. Можно было подумать, что он за что-то злится на самого себя. На полках было так жарко, что старик на руку, в которой держал веник, надел рукавицу, Артем и Максимка сидели на полу, уткнув головы в колени. Когда они вымылись и ушли, а дед Фишка, полежав в предбаннике, отдохнул, Матвей спросил его:

– Дядя, ты у переселенцев в Подтаежном и Ягодном бывал?

– Был раз, Матюша. Давно, по первости еще, когда они только селиться начали.

– У тебя там знакомства есть с кем-нибудь?

– Нет, Матюша, чего нет, того нет. А, к примеру, зачем тебе?

Матвей не стал скрывать от старика свои мысли.

– О кедровнике, дядя, я все думаю. По всему выходит – не миновать нам драки. Своих-то, волченорских мужиков, легко поднять, а как с переселенцами быть? Есть у меня такая думка: побывать у них, потолковать о том, чтобы выступить сообща.

Дед Фишка согласился.

– Так, так, Матюша, без новоселов начинать это дело никак нельзя. За ними половина кедровника.

Старику очень хотелось помочь племяннику добрым советом, по придумать он ничего не мог. Жизнь прожита большая, а то, что замышлял племянник, было впервые.

Они ушли из бани, ни о чем не договорившись. Ночь Матвей провел не смыкая глаз. Он просидел у окна от вечерней зари до утренней. За ночь искурил целый кисет табаку. Завалинка под окном была усеяна окурками. На рассвете Агафья проснулась, поднялась доить коров. Увидев сына у окна, изумилась:

– Ты что это так рано поднялся?

– Я еще не ложился, мама.

Агафья подошла к сыну, обняла его и зашептала:

– Ты, сынок, от думки умом, смотри, не свихнись. Что ты один за всех страдаешь? Кедровник не одним нам нужен. Пусть и другие мужики призадумаются. Небось вон Кирюха Бодонков спит с вечера, и нет ему ни до кого дела.

– В том-то и беда, мама: живем каждый сам по себе, а посмотришь – всех одна нужда точит.

Он хотел сказать что-то еще, но Агафья прижала его к своей груди. От ласки матери на минуту ему стало хорошо, безмятежно, он почувствовал себя совсем маленьким.

Мать гладила теплой, немного шершавой ладонью его лицо, и ему казалось, что голос ее доносится откуда-то издали:

– Давно ли я тебя на руках носила? Подумаешь, будто вчера это было. А ты уж вон с бородой. Ишь какую отпустил! Еще годков десять, а там и к старости денечки покатятся. Я-то зажилась. Жадная до жизни. Захар поди уж поджидает меня там. Помру, сынок, в поминальник Записать не забудь. Бог хоть и не жалует нас радостью, а все-таки… Э, на дворе-то вовсе рассвело. Ну, иди, иди, поспи. Утро вечера мудренее. – Она проводила его до дверей горницы и пошла в куть за подойником.

2

Дед Фишка шел к новоселам в Ягодный.

Дорога тянулась полями. Страда началась недавно, и суслонов на полях было еще мало. Ветры и дожди, пронесшиеся со снежной крупой и градом, оставили на посевах отметины. Рожь поникла, а в некоторых местах стлалась по земле, как сочная кормовая трава-вязель. Невызревший, желтый с зеленоватым отливом овес свалялся, зато желтовато-коричневый ячмень, невысокий и упругий стеблем, уже выправился и, покачиваясь, шелестел короткими усатыми колосьями.

Дед Фишка на ходу срывал то колосок ржи, то ячменя и, вылущив зерна, брал их в рот. Зерна были безвкусные, немного горьковатые.

«Кедровыми орешками позабавиться бы теперь», – думал он, посматривая туда, где за мелким березником виднелся кедровник.

Чувствовалось приближение осени. Зелень леса и трав поблекла. Квелые березовые листки покрылись желтоватыми пятнами. Макушки осин перекрасились в горящий малиновый цвет. Солнце пекло изнуряюще, но небо стало уже не летнее. Облака двигались стремительно, непрерывно и были не меловые, как в июне, а темно-сизые, с косматыми краями. Горизонт на западе редко очищался от туч. Если б не юго-западный ветер, сгонявший тучи в сторону, над полями волченорских мужиков стояло бы затяжное ненастье.