Читаем Стрижи полностью

Минут двадцать мы резвились и исследовали берег, но тут я сунул руку между вросшими в сухую грязь камнями и, вытащив ее, с изумлением увидел, что она вся в крови, хотя боли не почувствовал. То ли порезался о какой-то острый предмет, то ли меня кто-то укусил. Я быстро окунул руку в воду, но это не помогло. Кровь текла так сильно, что я испугался. А заметив ужас в глазах Раулито, понял, что дело действительно серьезно. Надо было со всех ног мчаться к маме с папой. Брат остался на берегу с новыми приятелями.

Вскоре я стал свидетелем сцены, которая полностью выходила за рамки моего понимания, и даже теперь, когда я научен куда лучше разбираться в некоторых особенностях человеческого поведения, не избавился от сомнений на этот счет. Я хотел как можно быстрее добежать до родителей, поэтому свернул с тропинки и двинулся прямо через кусты. Выглянув из густых зарослей, я увидел уже пылающие поленья. А еще я увидел папу – голый по пояс, он стоял на коленях, и мама хлестала его ремнем.

На миг я забыл про свою окровавленную руку, настолько меня поразило, что слабый бьет сильного, а тот даже не пытается защититься. Удары были нечастыми и, насколько я различил из своего укрытия, довольно вялыми. Они не мешали родителям тихо переговариваться. Интуиция подсказывала, что я не должен вмешиваться в происходящее, что бы оно ни значило. Но я терял слишком много крови, поэтому вернулся на тропинку и, подходя к нашей стоянке, изобразил громкий плач, чтобы дать знать о своем приближении. Родители в тревоге выскочили мне навстречу. Папа все еще был с голым торсом. При виде моей окровавленной руки мама кинулась к машине за аптечкой.

18.

Было воскресенье, в кармане у меня лежали билеты на сегодняшний вечер в Испанский театр на спектакль «Праздник, праздник, праздник». Еще неделю назад мне задешево предложил их коллега по школе – что-то у них в семье не сложилось, и сами они пойти не могли. Во время перемены я позвонил Хромому на работу и спросил, не хочет ли он составить мне компанию. С удовольствием, ответил он, и я купил билеты.

Ближе к вечеру, придя в бар Альфонсо и увидев лицо Хромого, я понял, что наш поход в театр может не состояться. Так оно и вышло. Минуло уже три месяца после появления у него первой язвы, и вот теперь обнаружилась вторая – на боку выше талии. Но Хромой не сразу сообщил мне об этом. Поначалу он заговорил о своем одиночестве, о равнодушии людей, с которыми ему приходится ежедневно иметь дело, и о крепнущем с каждым разом желании выйти из игры.

– Как видишь, день у меня сегодня хлипкий, ты уж прости.

Мы пошли в туалет. Ему было просто необходимо кому-то показать рану. Очень важно, чтобы я ее увидел. Расстегивая рубашку, Хромой грозным тоном предупредил, что, если я посоветую ему обратиться к врачу, он стесняться в выражениях не станет.

Короче, судьба подстроила мне ловушку: Хромому нужна мать-утешительница, и никого, кроме меня, у него на эту роль нет. Он рассказал, что язва появилась пару дней назад, но она не болит. Я не понимал, как может не болеть такая дырища, похожая на след от пули.

– Либо что-то венерическое, либо рак, – рассудил он.

Думаю, Хромой сказал это в надежде, что я стану с ним спорить и уверять, что его болезнь называется так-то и так-то, в ней нет ничего опасного и ее можно вылечить простой болтовней.

Мой друг был страшно расстроен, и мы решили в театр не идти. Кроме того, я не смог отказать, когда он попросил оставить у него на ночь Пепу. Близость собаки производит на Хромого целебное действие, а вот меня после расставания с ней охватило уныние. «А если мне одному пойти в театр?» Времени до начала оставалось достаточно, но я почему-то не хотел наслаждаться спектаклем, сидя рядом с пустым креслом Хромого. Однако быстро решил, что ничем не помогу другу, если тоже распереживаюсь, и будет даже лучше для нас обоих, если я немного отвлекусь и на нашу следующую встречу приду в хорошем настроении, а не стану подпевать его жалобам.

Одолев сомнения, я взял такси и успел в Испанский театр точно к началу спектакля. Героями пьесы были учителя и ученики школы второй ступени, а также люди, к преподаванию отношения не имевшие. Они делились мнениями о нашей нынешней жизни, каждый рассказывал о себе и своих чувствах. Короче, следя за чужими невзгодами, я на этот час почти позабыл о своих собственных. И подумал: незачем сообщать Хромому, что я все-таки сходил в театр.

19.

После уроков я зашел к Хромому, чтобы забрать Пепу. Она была непривычно вялой и равнодушной ко всему. Даже не подбежала поздороваться со мной. Уши опущены, хвост поджат – плохие знаки. Она словно копировала настроение Хромого, который выглядел таким же подавленным, как и вчера, и распространял вокруг себя отрицательную энергию. К нему не хотелось приближаться.