Человек в фуражке встал. Он оказался очень высоким, худым. Бросил папиросу, притушил сапогом и сказал, ни к кому прямо не обращаясь:

— Собственно, чего это мы сидим без дела? Носилки свободные есть. Поможем разгрузить машину — скорее уйдем!..

Никто не ответил. Никто даже не пошевельнулся.

— Ну, кто хочет со мной на пару?

Снова молчание. Промолчал и я…

Человек в фуражке пошел к машине. Пару он себе нашел — шофера, дремавшего в кабине. Через несколько минут они — один длинный, тощий, другой коротенький, коренастый — бежали по сходням с носилками.

— Не спеши, не спеши, черт голенастый! — покрикивал шофер, — тут тебе не кросс!..

* * *

Человек этот спустился в каюту, когда катер отошел от берега. Снял фуражку, снял заношенную, видавшую виды штормовку. Присел к столу на краешек рундука.

Он был очень молод, очень худ и, похоже, очень утомлен. Узкое, смуглое, обветренное лицо заросло давно небритой щетиной, отчего казалось еще темнее, худее. Когда он снял штормовку, я увидел, что его клетчатая ковбойка клочьями висит на плечах, на худых, торчащих лопатках. Он смущенно улыбнулся, растягивая пальцами дыры, сквозь которые были видны сиреневая майка и смуглое тело.

— От лямок рюкзака, — пробормотал он, — прямо горит материя!..

Не прошло и четверти часа, как я уже знал, что он геодезист. Восемь дней провел в полном одиночестве на склонах Вилючинского вулкана. «Небольшая рекогносцировочка», — коротко сказал он, не вдаваясь в подробности.

Восемь ночей провел он у костра в крохотной палатке. Высоко в горах она за ночь покрывалась таким плотным налетом инея, так задубевала, что по утрам ее трудно было складывать. Восемь дней он блуждал по лесам, продирался сквозь густые заросли кедрового стланика, карабкался по скалам. «Трудно было добраться до главной вершины: все время сбивали ложные конусы».

Оружие? Никакого оружия у него не было. Лишний груз, да и зачем оно? Медведи сейчас не опасны: сытые. Видел ли медведей? Ну, как же! А вот сколько, не помнит. Штук десять, может, двенадцать. Чего их считать? Голова другим была занята…

Ничего, все было хорошо! Вот обратный путь оказался тяжелым. Решил идти не на Вилючинскую бухту, а к Саране. Пришлось переходить вброд реку у самого устья. Ледяная вода — до подбородка. Стало было в море сносить. Ничего, перебрался. Шел берегом — много «непропусков», часто приходилось обходить их, взбираться на скалы.

На одну какую-то минуту мне представился только что виденный берег бухты Сараны. Темень, шум волн, шелест листвы… Но ведь там были люди, был грузовик, катер и на нем слабый, но все-таки огонек… А как выглядит такая же темная, сырая ночь вдали от людей, в полном одиночестве — в диких, пустынных горах, где, быть может, и не ступала нога человека… И «ничего, все было хорошо!» Что это — привычка? Сила бездумной молодости? Мужественная верность долгу?.. Наверное, всего понемножку!

Сколько их, вот таких — молодых, выносливых, упорных, отважных — в одиночку, а чаще небольшими партиями ходит по Камчатской земле! Они бродят по тайге и тундре, поднимаются к кратерам вулканов, с аквалангом за плечами ныряют в холодные воды озер. Они — передовые разведчики науки, поставленной на службу жизни, разведчики изобилия и счастья.

* * *

Он с жадностью выпил огромную кружку горячего чая и съел толстый ломоть хлеба с печеночным паштетом. «До чертиков надоела пригорелая каша!..» А через минуту после еды он спал свинцовым сном усталого человека. Спал, опустив черную кудлатую голову на руки, сложенные на столе.

Мне была видна его тонкая юношеская шея с трогательной, смешной косичкой давно нестриженных волос…

ВИЛЮЧИНСКАЯ БУХТА

Облака — сизые, с бронзовым отблеском, похожим на отсвет далекого пожара, — громоздятся над синими сопками.

В облаках узкие, словно прорезанные острым ножом, ярко-желтые, слепящие глаза просветы — там солнце. Оно борется с облаками. Хочет и не может прорваться сквозь них.

Вода в бухте гладкая, как полированный стол, темно-бирюзового цвета. По низу сопок мерцают редкие огоньки: там Петропавловск. Он еще спит в этот ранний час холодного рассвета.

Что за краски: дикие, мрачные — глаз не отвести!..

Всем этим великолепием я любуюсь с палубы рейсового катера, который везет меня через Авачинскую бухту в поселок Рыбачий.

Холодно стоять на палубе, но и уйти невозможно: так необыкновенна эта борьба света с тьмой. И просто невозможно не поделиться с кем-нибудь своими восторгами, тем более что есть с кем поделиться. Со мной едет Егор Иваныч — работник облисполкома. Чудак — вместо того, чтобы любоваться красотами природы, он сидит внизу, в теплом салончике, в котором почему-то пахнет аптекой…

Сейчас я его вытяну сюда. Пусть полюбуется!

Спускаюсь вниз. Егор Иваныч сидит на диване и, привалившись плечом к стене, спит. Досадно… Спит!.. Но у него такое бледное, усталое лицо — рука не подымается, чтобы разбудить его. Бог с ним, пускай спит!..