Лина Серебрякова

СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ

Вступление

Отец, Александр Михайлович Бакунин

Эпоха Павла I. Бескрайние зеленые холмы и равнины близ Санкт-Петербурга с их таежными лесами, озерами, чистейшими притоками реки Ижоры долго охраняли от искушений подслеповатую деревушку Гатчину с ее наполовину русскими, наполовину финскими жителями, пока в середине осьмнадцатого века Императрица Екатерина II не подарила ее горячо любимому богатырю Григорию Орлову

Еще через двадцать лет, после кончины светлейшего князя Григория Григорьевича, возмужавшая Гатчина обрела законного хозяина в лице будущего императора Павла Петровича, который возвел в ней дворец с грозными башнями, английскими парками, охотничьими угодьями.

Солнечным летним утром двор Гатчинского дворца, по обыкновению, был заполнен пешими и конными офицерами, чиновниками, экипажами. Толпился народ с прошениями. Кавалергарды в белых мундирах с вытканным мальтийским крестом на груди, в красных безрукавках наблюдали общий порядок, солдаты в прусских мундирах несли охрану.

Александр Бакунин, молодой человек 27 лет, высокий, в коротком парике, в зеленом фраке советника, с конвертом в левой руке и тростью в правой, размашисто шел вдоль фасада в дальнее крыло в Городовое правление. Пройдя насквозь боковой коридор, отворил дверь в канцелярию, незаметно приложив к лицу комочек носового платка. В красивой, но уже обшарпанной канцелярии корпели над бумагами писцы с гусиными перьями в руках, небритые, в париках и мундирах с дырами на локтях. Посередине восседал за столом пожилой коллежский секретарь. Он почтительно приподнялся для приветствия.

Александр толкнул белую дверь.

За ней открылась стильная граненая комната с тремя окнами в разные стороны, прекрасными видами на парк и дворцовые строения. Здесь уже работал Василий, тоже советник и ровесник, и тоже в парике. На столе перед ним широко белела карта с чертежами по землеустройству с овалами прудов, мостиками через ручьи и протоки, каналами и рвами.

— Приветствую Василия Левашова! Ура! Здравствуй, Вася-друг!

Готовый к шуткам Василий улыбнулся.

— Привет, Европеец! Что за конверт? Добрые вести?

— Письмо из Премухина.

Александр развернул послание.

«Любезный наш сын Александр! Давно уже не имели мы удовольствия лицезреть тебя в родном доме. А посему питаем надежду, что ты измыслишь способ доставить нам таковую радость…»

— Я бываю каждое лето. И собирался позднее. Ох, некстати!

Василий сочувственно кивнул и постучал пальцами по бумагам.

— Только взялись пруды размечать…

— Сейчас напишу рапо́рт и в путь.

Изящным, с завитушками, почерком Александр стал писать, ерничая вслух.

— Генерал-провиантмейстеру Его превосходительству Петру Хрисанфовичу Обольянинову. Ха-ха-ха! — и прищелкнул пальцами. — Здесь он?

Василий ответил со смешливой холопской угодливостью.

— Оне… еще не прибыли-с.

— Надеюсь, не воспрепятствует. Ох, некстати!

— Смирись. Отчий дом призывает.

Александр посмотрел с усмешкой.

— Да я и не жил в нем, Вася! С девяти лет при дяде, в дипломатических службах всех европейских дворов. Франция! Италия! Эх…

— Не рыдай. Европеец!

— Легко сказать… — с легкостью ведя перо, Александр поставил витиеватую роспись и присыпал песочком. — … когда ждешь Указа на повышение.

За окном светились под солнцем зеленые холмы, дворцовые здания, в их числе Приоратский дворец с его острой башней, ярко-белыми стенами, угловатой толпой горбатых темно-красных крыш. В памяти отозвались итальянские пейзажи, полотна художников, женские лица. Александр вздохнул.

— Знаешь, что шепнул мне напоследок премудрый лис Талейран?

— Ну?

— «Кто не жил во Франции до революции, тот не знает наслаждения жизнью.»

— Изрядно, — Василий заложил локоть за спинку стула. — Ты и революцию ихнюю видел?

— Воочию! Я же, щенок, подыхал по Руссо, по Вольтеру! Liberté, Égalité, Fraternité! Свобода, Равенство, Братство!

— Тише, — Василий глянул на дверь. — Газеты и тут почитывают. Шепотом поведай.

Александр придвинул стул.

— Начало французской смуты застало меня в Париже… — и, дрогнув плечами, он схватился за голову. — Обезглавленный король, озлобление толпы на баррикадах, мерзкие беспорядки, разрушение Бастилии… это отрезвило меня на всю жизнь. Я узрел и понял кровавые неудобства перехода верховной власти в руки людей, не обладающих ничем, кроме воле-мрако-блудия.

— Небось, на Емельку Пугачева похоже?

— Хуже и гаже, ибо философичнее.

За окном прокатилась богатая карета, запряженная четверкой лошадей одной масти. Василий подмигнул.

— Наш пожаловал. Беги.

Александр скрылся за дверью. Василий склонился над бумагами.

В дверь постучали. Учтиво вошел коллежский секретарь, пожилой, за пятьдесят, умно-простоватый чиновник, опрятный, в свежем парике, с бумагой в руке.

— Позвольте, Василий Васильевич?

— Прошу, Афанасий Игнатьевич.

— Ээ… указ сей на гербовой прикажете-с?

— Разумеется. Без выносов, округлым писарским почерком.

Секретарь чуть склонился и понизил голос.