Читаем Страшный суд полностью

И какой влажный, словно булькающий, порыв заклокотал в этом словечке, с которым ребенок с детства связал вкус воды и доброту материнской руки, протягивающей эту воду.

Тогда я поняла, что, навязывая ей другое слово, я посягнула отнять у ее губ не только сладость материнского слова, но и сладость самой воды. Я посягнула на то, чтобы оставить ее вечно жаждущей.

Мне показалось, что от болгарского слова губы ее сохнут и трескаются.

Попробовала иначе. Решила сама привыкнуть к вьетнамскому названию воды и употреблять его ежедневно, чтобы ребенок не ощутил отсутствия глотка воды, который, прежде чем протечь по горлу глотком, протекает словом.

— Хочешь нюк?

Девочке становится грустно, когда она слышит, как я засушиваю ее сочное и влажное слово.

Как бы я не напрягала свой слух, чтобы уловить тайну чужого произношения, я никогда не смогу воспроизвести тех нежных бликов, того сладкого проглатывания одним духом, которое таится в звуке «нюк». Я никогда не смогу нащупать ту утоляющую интонацию материнского голоса, который подавал это словечко, как живительную полную каплю у порога родного дома, в разгар тропического знойного дня, под душной тенью какой-нибудь пальмы.

— Нюк! — кричит ребенок. А я даю ей просто болгарскую воду. И ребенок испытывает постоянную неосознанную мучительную жажду. Он пьет нашу прекрасную, пришедшую с гор, может быть, сладчайшую в мире, некипяченую, незаразную, из запотевшего стакана воду, но, когда переводит дух, в глазах сквозит некая неудовлетворенность. Чего-то не хватает этой воде, чтобы стать «нюк».

Я объясняю ребенку значение слов и названия предметов, а она раскрывает мне их скрытый смысл, который придает вкус и словам и самой жизни.

* * *

Сущность красоты — мимолетность, исчезновение.

Исчезают самые красивые птицы, самые красивые цветы быстрее вянут, погибают красивые люди. С такими мыслями я склонила голову над одной могилой.

«Доктор Андрей Николов Балчев

Болгария Вьетнам

Погиб при исполнении своего интернационального долга — охраны здоровья вьетнамского народа».

Трава скрадывает шаги в тишине. А тишина скрадывает чье-то присутствие. Я знала этого человека. Однажды мы виделись. На концерте. В антракте школьная подруга мне его представила: «Мой муж». Высокий, бледный, как после ночного дежурства. Пожаловались друг другу, что мало времени. Третий звонок. Обещали собраться, встретиться. Вот и выполнили обещание.

Надо было отправиться на другой конец света, чтобы встретиться с болгарином. Вьетнамцы рассказывают о нем голосом приглушенным, исполненным почтения и боли. Он был отличным врачом, организатором. До сих пор служит примером. Больше года работал в разных больницах в Ханое. Обучал молодых врачей, которые будут помнить его всю жизнь. Словно знал, к чему их готовит. Сам погиб в автомобильной катастрофе, спеша спасти чью-то жизнь.

Вьетнамцы меня знакомят с ним, а доктор Балчев меня знакомит с вьетнамцами. Открываю одну их национальную черту, которая, может быть, и сохранила их в камнедробилке тысячелетий: врожденное чувство благодарности. Тот здесь считается самым недостойным и презренным, кто забыл добро, сделанное ему когда-то.

Спустя много лет после смерти болгарский врач живет в памяти не только своих коллег, но и народа. Каждый год в день его гибели люди приходят на могилу, возлагают венки и посылают его матери и жене в Софию фотографии, запечатлевшие это. В последние годы под американскими самолетами это еще и риск. Интернациональное кладбище подвергается частым бомбардировкам.

Просторное плато. Надгробные плиты как на ладони под открытым небом. Мертвые избежали страха смерти. Мертвые не могут быть убиты.

Мать и жена сказали, что не надо перевозить его прах в Болгарию. Вьетнам ему тоже родина.

Мертвые, живущие в нас! Соотечественник! Корень работает во мраке на цветок, который распустится под солнцем. Он превращает грязь, влагу, гниль в пестрые краски и в аромат, хотя сам не видит цветка и не слышит его благоухания. У тебя была участь корня. Во времени раскроется твой цветок.

На днях я уезжаю домой. Что передать твоим близким? Такая напряженная тишина, словно ты о чем-то умалчиваешь под своим камнем. Твое молчание слушаю с опущенной головой.

* * *

Сущность красоты — мимолетность, исчезновение.

При выходе кладбищенский сторож меня спрашивает с извинением уже в самой позе.

— Можно мне… высказать… одну просьбу?

— Конечно!

— Какое дерево сажают в Болгарии у могилы?

— Ну… плакучую иву скорее всего… Насколько я знаю…

— Не будете ли вы так добры спросить у его матери, какое дерево она бы хотела, чтобы мы посадили над ее сыном?

— Это внимание ее глубоко тронет, но…

Вьетнамец угадывает, что меня смущает:

— Неважно, что у нас оно не растет. Позовем самого опытного садовника и выходим. Создадим все условия…

В разгар страшной войны такие заботы о могиле иностранца!

Пока что над могилой растет вьетнамское дерево с упругим стволом и тонкими листьями. Но признательная земля хочет вырастить чужеземное дерево. Чтобы родной болгарский шепот слышался над одинокой могилой.