Читаем Страшный суд полностью

Из самолета я ее вынесла спящей. Словно птичка с перебитыми крылышками, чудом извлеченная из смертельного урагана, она спала на моем плече. Шел дождь. Он разбудил ее и внушил первое беспокойство. Незнакомый, мелкий, холодный, колючий дождь. Тогда она панически задергала ножками. Башмаки полетели в разные стороны. Кулачками она начала колотить мою грудь, словно тюремную стену. Пассажиры помогали мне уж тем, что старались не смотреть на меня. Она разодрала мою кофту, царапала меня, рвала мои волосы с отчаянием и яростью, с которым рвут кандальные цепи. Кто же скажет, что я не испытала раздирающие родовые боли? В шестилетием возрасте она снова родилась на новой земле.

Сейчас она мирно спит. Мое сердце над ней созревает любовно, как плод. Но я не должна поддаваться. Материнство жестоко. Свое сердце я должна сделать твердым, как скала, тогда, может быть, мне удастся воспитать человека.

* * *

Создавая новое существо, мы теряем себя.

Я забежала вперед, и пора возвращаться в густой тропический мрак. Переходим реку по мосту, держащемуся на бамбуковых протезах. Бамбук вообще стоически переносит невзгоды войны и разрухи. Он крепкий, упругий, жилистый. Невольно спрашиваешь себя, не из бамбука ли и вьетнамский человек?

Въезжаем в провинцию Ланг-шон, где живет нацменьшинство нунг. Во Вьетнаме десятки нацменьшинств. Каждое сохранило свою одежду, обычаи, диалект. Из этого яркого пестроцветия сплетается плотное, как коса молодой вьетнамки, национальное единство.

В августе 1967 года нежное звучание песен народности нунг было прервано взрывом бомбы. В главном городе целый жилой квартал с католическим костелом вместе был стерт с земли, словно мокрой тряпкой.

Встречный ветерок доносит тонкий протяжный писк народного инструмента. Самое хрупкое остается самым несокрушимым — песня.

Мы сворачиваем с изрытого бомбами шоссе и пробираемся по диким ущельям.

Я вспомнила непроходимые тропы Родопов. Но тогда, молодые болгары, мы пришли к пустынным осыпям, чтобы озеленить и оживить их. А теперь мы проезжаем обихоженные, густонаселенные места, превращенные в пустынные осыпи.

И пустыня и сад могут равно сотворяться рукой человека.

* * *

И созидание и разрушение несет в себе человек.

Гул самолета. Ночь вздрагивает, как если бы во сне ее, подкравшись, ударили ножом.

Беспилотный разведывательный самолет крадется по небу. Его радар настроен на человеческие шаги, на сердцебиенье. Он фиксирует твой ускоренный пульс. Некуда деться от щупалец современной техники. Неба нет.

Если нет неба, создавай его внутри себя.

Дождливые дни скандинавского севера. Зябну в августе. Летний холод хуже, чем зимний острый мороз.

Сверхсовременный зал с искусственным освещением. Люди собрались здесь со всех концов света из-за общей боли — Вьетнама.

Странно, что именно Стокгольм собрал их. Сам он не знает войны больше двух столетий.

Когда я наспех пересекаю улицы, идя из гостиницы в Дом народов, город поражает меня одной особенностью: пожилые, еще крепкие люди совершают свои ежедневные прогулки. И таких людей много. Их достопочтенная осанка, их размеренные шаги являются продолжением устоявшейся домовитой уверенности. Тотчас переношусь во Вьетнам и почти не встречаю стариков. Все молодые, все молодые люди, словно решившие во что бы то ни стало не дожить до старости.

В Швеции вот уж которое поколение умирает тихой, семейной, естественной смертью. Наверное, это счастье: вспоминать седовласых родичей, скончавшихся в фамильных постелях. Создается ровный, ритмичный пульс жизни. Аритмия нашего времени тоже ведь убивает.

Но и Стокгольм не очерчен волшебным кругом. Водородные бомбы уже изготовлены и лежат. У северных берегов повышается радиоактивность моря. Нарастают воздушные и автомобильные катастрофы, а также самоубийства. Самое большое число самоубийств в мире в этой благоденствующей стране.

Нет на земле спокойного уголка.

И все же Стокгольм подарил мне минуты спокойствия. Хорошо было встретить людей со всего света, думающих так же, как ты.

Благородная осанка семидесятилетнего американского профессора доктора Бенджамина Спока.

Он произносит подсудное слово — дезертирство. Один из крупнейших педиатров и педагогов современности, чья книга — как евангелие в каждом американском доме, взваливает на свои стариковские плечи груз геройства. Он призывает молодежь дезертировать из армии. Он возлагает надежду на солдат, у которых достанет храбрости разорвать повестку, призывающую убивать детей и женщин. Бегство от войны, оказывается, героичнее и даже опаснее, чем сама война.

Слышу голос инициатора этой международной встречи — молодого шведа Бергила Свенстрома:

— Не скрою, что мы бессильны. Но пусть, когда мы объединимся, это осознанное нами человеческое бессилие превратится в огромную гору, которая остановит грубую силу…