– …и той же глупой головой, на которую ты сейчас смотришь…

– Пожалуйста, замолчи!

– …и я не буду слепым, потому что мне нужны глаза, чтобы видеть тебя, и я не буду глухим, ибо мы не сможем планировать нашу свадьбу, если я не буду тебя слышать, и я не буду…

Она стукнула меня в грудь.

– Не искушай судьбу, черт побери!

Сидя, она, конечно, не могла нанести сильный удар. Я даже не поморщился.

Дыхание у меня не перехватило, и ответил я практически без запинки:

– Искушение судьбы меня не волнует. В этом смысле я не суеверен.

– Может, суеверна я.

– Ну, это у тебя пройдет.

Я поцеловал ее. Она – меня.

Каким славным был в тот момент наш мир.

Я обнял Сторми.

– Ты глупенькая хныкающая дама. Возможно, у Боба Робертсона настолько съехала крыша, что его даже не возьмут в управляющие мотеля «Бейтс»[46], но он всего лишь человек. И нет в нем ничего, кроме шестнадцати шестеренок безумия, которые вращаются у него в голове. Я вернусь к тебе без единой раны, перелома и со всеми зубами. Целым и невредимым.

– Мой Пух. – Так иногда она называла меня.

Хоть как-то успокоив ее нервы и частично заглушив страхи, я почувствовал себя настоящим мужчиной вроде широкоплечих с добрым сердцем шерифов из ковбойских фильмов, которые с улыбкой очаровывают женщин и сметают с улиц Додж-Сити легионы бандитов, не запачкав белой шляпы.

Я показал себя дураком из дураков. Когда я оглядываюсь на ту августовскую ночь, измененный навеки моими ранами и страданиями, этот целехонький Одд Томас представляется мне совсем другим человеком, отличающимся от меня, как небо от земли, куда как более уверенным в себе, чем я теперь, способным на что-то надеяться, но далеко не мудрым, и я скорблю о нем.

Меня предупреждали, что тон этого повествования не должен быть слишком мрачным. Некая четырехсотфунтовая муза в этом случае могла припарковать на мне свой стопятидесятифунтовый зад, не говоря уже об угрозе, исходящей от брызжущего мочой кота этой самой музы.

Глава 28

Когда мы выбрались из «Мустанга», знакомый проулок, уходящий на север и на юг, показался мне более темным, чем в предыдущие ночи, практически не освещаемый лунным светом, зато лунные тени сильно добавляли мрака.

Над дверью в кухню ресторана горела маленькая лампочка. Однако темнота напирала на нее, вместо того чтобы в испуге отбегать.

Лестница, пристроенная к стене, вела к площадке второго этажа и двери квартиры Терри Стэмбау. Из-за портьер пробивался свет.

Поднявшись по лестнице, Сторми указала на северную часть неба.

– Кассиопея.

Звезду за звездой я нашел все созвездие.

В греческой мифологии Кассиопея была матерью Андромеды. Андромеду спас от морского чудовища герой Персей, который убил горгону Медузу.

Сторми Ллевеллин, дочь другой Кассиопеи, ничуть не меньше Андромеды заслуживала того, чтобы в ее честь назвали созвездие. Но я не убил ни одной горгоны, да и вообще не Персей.

Терри открыла дверь, когда я постучал, взяла ключи от автомобиля, настояла, чтобы мы зашли на чашечку кофе или на рюмочку чего-то покрепче.

Тени от двух горящих свечей гуляли на стенах кухни: язычки пламени колыхались от легкого ветерка, создаваемого кондиционером. Когда я постучал, Терри сидела за столом, застеленным клетчатой красно-белой клеенкой. Перед ней стоял стаканчик персикового бренди.

Как всегда, негромко играла музыка ее души: Элвис пел «Носи мое кольцо на шее».

Мы знали, что Терри хочет, чтобы мы посидели с ней, вот почему Сторми не осталась внизу, у подножия лестницы.

– Терри иногда страдает бессонницей. Но даже если быстро засыпает, ночи слишком уж длинные.

В девять вечера на двери «Гриля» появляется табличка «ЗАКРЫТО», между девятью и десятью из ресторана уходит последний посетитель, а потом, пьет ли Терри кофе без кофеина или что-то еще, одновременно она открывает бутылку одиночества.

Ее муж, Келси, в которого она влюбилась в средней школе, умер от рака девять лет назад. Рак безжалостен, но Келси, будучи по натуре бойцом, три года сопротивлялся болезни.

Когда у него нашли злокачественную опухоль, он поклялся, что не оставит Терри одну. Ему хватило бы воли, чтобы сдержать клятву, но подвела плоть.

В его последние годы, в немалой степени благодаря неизменному чувству юмора Келси и его мужеству, которые он демонстрировал каждый день и час, любовь и уважение, испытываемые к нему Терри, только становились сильнее.

В определенном смысле Келси сдержал слово никогда не покидать ее. Нет, его призрак не остался ни в «Гриле», ни в Пико Мундо. Он жил в ее воспоминаниях, память о нем глубоко впечаталась в ее душу.

Через три или четыре года горе переросло в печаль. Думаю, она сама удивилась, когда, смирившись с потерей, не захотела зашивать рану в сердце. Эта рана, оставленная Келси, причиняла Терри меньше боли, чем появившийся бы на ее месте шрам.

Увлечение Элвисом, его жизнью и музыкой, началось у Терри девять лет тому назад, когда ей было тридцать два, в тот самый год, когда умер Келси.