Санаторное бытие все ощутимее томило Власова, и он вырывался из стен «Горной долины», будто из-за колючей проволоки концлагеря, чтобы здесь, на склонах невысокой гряды, развеивать ностальгию и приглушать все еще напоминавший о себе комплекс невольника.

— Это действительно рай, — Хейди шаловливо оттолкнула Андрея, улеглась на спину и потянулась, призывно приподнимая едва прикрытую тонкой розоватой кофточкой грудь. — Но почему «посреди войны»? Посреди мира. Посреди всего мира. Посреди всего... Мы должны изменить его. Изменить представление о вашей России. О Германии. О самой Европе.

— Мы с тобой?

— А почему не попытаться? Почему нечто подобное в состоянии были сделать Македонский, Цезарь, Наполеон, Гитлер? Этого же стремились достичь генерал Франко и ваш, как его там?.. — она сморщила лоб и умоляюще посмотрела на Власова. Но тот понятия не имел, о ком Хейди завела речь.

— Ну, этот, Денникоф...

— Деникин, что ли? — иронично осклабился командующий. — Господи, только не сравнивай меня с ним.

— Почему? — совершенно серьезно поинтересовалась Хейди. — Слишком незначителен?

— Слишком.

— Если вы, господин командующий, считаете кого-то из великих «незначительными», говорите об этом прямо. Я пойму. Или, по крайней мере, попытаюсь понять. Ясно, что вам это нужно для самоутверждения, генерал.

Рука Власова, доселе блуждавшая по ноге женщины, наткнулась на одну из величайших человеческих тайн и замерла. Укладывая Хейди рядом с собой на плащ, генерал готов был наброситься на нее, однако слова, которыми она его «охлаждала», способны, как оказалось, открыть в этой немке нечто более сокровенное, нежели он способен был добиться своей мужской страстью. Отныне в Германии у него появилась не просто смазливая женщина, но влиятельная мудрая единомышленница.

Самоутверждаясь, я думаю не столько о том, как бы низвергнуть былых полководцев-кумиров, сколько о том, как заполучить солдат для собственной армии. Чтобы заявить о себе как о военачальнике, мне вовсе необязательно унижать великих предшественников, — проговорил он, прежде чем слиться с Хейди в поцелуе.

— Вряд ли кто-либо способен будет понять вас так, как понимаю я, генерал Андрэ.

7

Под утро, пройдя к тому времени километров двадцать, они забрели на заброшенную ферму. За горой измятых кошелок и ведер Мария случайно обнаружила пролом. По нему проникли в маленькую клетушку, дверь которой была заколочена и завалена огромной кучей навоза. В эту клетушку, служившую, наверное, кладовкой, Мария и затащила потом совершенно обессилевшего сержанта.

Приходя в себя, Крамарчук осознавал, что медсестра пытается подкармливать его размоченными кусочками лепешки (двумя небольшими лепешками Кристич одарила неубитая ею старуха) и крошками найденной здесь же, на ферме, макухи. А поила слегка притухлой, с привкусом ржавчины, водой, приложив мокрую тряпицу к его пылающему лбу. Но все это не помогало, чувствовал он себя прескверно. Целые сутки, проведенные ими в этом заточении, Николая то жгло огнем, как на страшном суде, то лихорадочно знобило, словно он погружался в полынью. И только на исходе суток, под утро, он наконец забылся глубоким сном, который медсестра сразу же истолковала как признак выздоравливания.

Первое, что Крамарчук увидел, когда проснулся, — конвертик из серого одеяла на руках у Марии и услышал плач-писк ребенка. Вздрогнув от неожиданности, он закрыл глаза, считая, что это ему мерещится. Незадолго до этого в ночной полудреме-полубреду он сумел расслышать и запомнить доносившиеся из-за простенка плач ребенка и нервный хохот женщины. А еще — какие-то странные выкрики, вытье и сатанинский хохот... Но если бы в руках Марии не оказалось этого серого свертка, он бы даже и не вспомнил о них, считая все услышанное бредовым кошмаром.

— Что это? — спросил он, приподнимаясь на локте. Его поташнивало, но Крамарчук уже понял: самое страшное позади. Он еще повоюет.

— Ребенок, — озабоченно ответила Мария, колдуя над свертком. — Девка, — и деловито размочив слюной узелочек, в котором, как он понял, был кусочек лепешки, засунула его в ротик ребенку. — Молока бы ей. Хотя бы глоточек.

— Да погоди ты: молока-молока! — занервничал Крамарчук. Сейчас им не хватало только этого ребенка. — Чей ребенок? Откуда он взялся?

— Как чей? Наш. Родила вот.

— Брось скалиться! — почему-то взъярился Николай, не воспринимая этой шутки. — Я серьезно спрашиваю: откуда он тут взялся?

— Успокойся, не твой. Сумасшедшая подбросила. Оставила в соседнем коровнике. Бесилась тут всю ночь. Орала, плакала, звала какого-то Михая. Отца этой крохи, очевидно. Когда она зашла сюда, я попыталась поговорить с ней. Так ведь убежала. Заорала так, будто увидела перед собой страшилище, и побежала к другому коровнику.

— Значит, крики не грезились мне, все это было?

— А ведь красивая женщина. Лет девятнадцати. С ума сошла, наверное, только после всего того, что с ней произошло... Под утро она ушла. Но через щель я заметила: уходит без сверточка. Подумалось: «Убила, гадина!» Метнулась туда, вижу: нет, живое еще. В сено она его...