Читаем Странники войны полностью

Небольшой, неандертальского типа череп Иоахима Брофмана тускло отливал синевато-желтой, «мертвецкой» кожей, усеянной пигментными пятнами и покрытой крайне редкой, почти мистической растительностью. Дополняли этот портрет дряблое, морщинистое лицо с дегенеративно загнанным под челюсть подбородком и тонкими бескровными губами. Да глаза — огромные темно-вишневые — смотревшие на мир с вызывающей демоничностъю. Отражавшиеся в них прирожденная мудрость, ученость и жизненный опыт формировались всеми теми знаниями и мудростью, что накапливались в умах многих его предшественников. А Скорцени хорошо было известно, что коленопреклонению стоявший перед ним человек является шестым профессором медицины в роду известных германских медиков Брофманов.

— Вы, профессор, должны почудодействовать так, чтобы в данном случае оригинал искренне позавидовал копии. Иначе лично я завидовать вам отказываюсь. И никаких псалмопений, доктор, никаких псалмопений!

— Тем, кто одной ногой стоит в газовой камере, другой — в крематории, как правило, не завидуют, — примирительно согласился психиатр.

По требованию штурмбаннфюрера он принес папку, в которой содержалось нечто среднее между амбулаторной картой больного и агентурным досье. Возраст. Рост. Объем грудной клетки. Конфигурация черепа. Цвет волос и глаз. После трех небольших хирургических операций черты лица почти идеально соответствуют чертам на гипсовой маске фюрера. В течение трех месяцев отрабатывались свойственные Гитлеру походка, жестикуляция, манера смеяться, прикрывая рот приставленной наискосок ладонью...

Для Скорцени не представляло секрета, что для того, чтобы выудить все эти особенности, пришлось воспользоваться сверхсекретным досье на самого фюрера, имеющемся в гестапо, в сейф которого оно перекочевало из криминальной полиции. А в полиции досье велось еще с тех пор, когда в сентябре 1919 года «бильдунгсофицир»[27] Адольф Шикльгрубер (Гитлер) впервые посетил мюнхенскую пивную «Штернекер», чтобы присутствовать на собрании группы, организованной слесарем Антоном Дрекслером. Той самой группы, с которой, собственно, и началось зарождение Германской рабочей партии[28].

Он прибыл туда по поручению командования местного гарнизона рейхсвера, которое предпочитало знать буквально все о новых партиях и группах, чтобы то ли заносить их в черные списки врагов, то ли, наоборот, причислять к союзникам. В то время как полиция фиксировала бунтарский дух новых политических групп и все более воинственные высказывания офицеров расквартированных в окрестностях Мюнхена частей.

Подступиться к этому досье оказалось непросто. С некоторых пор оно хранилось в особом секретном сейфе, доступ к которому имел только один человек — шеф гестапо Генрих Мюллер. А потому затребовать его Скорцени сумел лишь благодаря настойчивости обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера, да и то путем джентльменского обмена на досье, касающееся некоего партийного функционера из ближайшего окружения Бормана, который одно время активно сотрудничал с СД, но при этом умудрился попасть под очень сильное подозрение гестапо.

Само собой разумеется, в досье на фюрера Брофман не заглядывал. Для него сделали специальную выписку, благодаря которой психиатр составил для себя только ему понятный психологический портрет. А вот Скорцени повезло больше. Он прочел досье на одном дыхании, как роман о библейском грехопадении. Хотя истинное грехопадение заключалось в том, что столь взрывоопасное собрание всяческого компромата не только до сих пор не уничтожено, а наоборот, продолжает активно пополняться.

— Все мы грешны, партийные собратья мои, — по-иезуитски озарил его и Кальтенбруннера своей гестаповской ухмылкой Генрих Мюллер. — Но гестапо — особенно. Когда будете снимать копию для своей группы IV С[29] , имейте в виду, что некоторые особо секретные донесения из этой папки все же изъяты. Мною. Только что.

— Мы в этом не сомневались, обергруппенфюрер, — заверил его Кальтенбруннер. Разговор случился в кабинете шефа РСХА и по своей особой интонационной вежливости больше напоминал изъяснения двух университетских профессоров-схоластов, нежели шефов спецслужб.

— Я-то был уверен, что у вас имеется свое собственное досье. Похлеще нашего.

— Начинать его со времен, когда Гитлер стал фюрером? — поневоле понизил голос. Кальтенбруннер. Ритуал передачи досье происходил в один из тех дней, когда по всей Германии, всем ее фронтам шел отлов «врагов фюрера», так или иначе причастных к заговору «20 июля». А в тюрьме Плетцензее вовсю вершились их казни. — Вы, обергругшенфюрер, говорите страшные вещи.

— Что, в самом деле не ведете? — прикуривал Мюллер, усевшись на уголок стола.

— Нет, конечно.

— Вы меня удивляете. Я вот на вас обоих веду и даже не скрываю, — Мюллер произнес это якобы в шутку, и Скорцени понимал, что он обязан был воспринять его слова как дружескую цодначку. Но понимал и то, что никакая это не шутка: шеф гестапо просто не мог не копать под них. Так, на всякий случай. Как водится.

— И это нам известно, — процедил сквозь стиснутые зубы Кальтенбруннер.