— Сам думаю над этим, — стукнул партизан кулаком по столу. — И вроде бы умом понимаю, что все: надо бы поостыть, оглядеться вокруг. А все равно... Поверишь, когда немцы оккупировали Польшу, я радовался: «Наконец-то отплачутся шнекам наши украинские слезы! За все века отольются. Наконец-то и по ним прошлись “огнем и мечом”. И по существу помогал немцам, хотя и не шел ни на какой контакт с ними. Просто поляки оказались нашими общими врагами. Но потом швабы полезли на Украину. И знаешь, тоже надежда оставалась. А вдруг они принесут Украине свободу?! Но когда в лесах начали появляться украинцы, бежавшие из концлагерей да из поездов, которыми их увозили в Германию... Так вот, когда я услышал то, что они рассказывали об оккупации Украины да о чем кричат радиостанции Москвы, Лондона и Вашингтона — а я немного знаю английский... Вот тогда радость моя, холера краковска, почернела, как подвенечное платье невесты, вынесенной из горящей хаты.

— Видно, долго еще потомкам нашим придется разбираться в деяниях и молитвах всех нас, в этой войне догорающих, —вздохнул Беркут, поняв, что исповедь Кодура исчерпана. — А что касается Звездослава, то мы, кажется, договорились? — перевел разговор в нужное русло.

— Считай, что да.

— Божественно. Тогда еще одна просьба. Трудно старику-хозяину этого хутора все время дрожать от страха да кормить вас всех. Так не пора ли вам сменить базу? Я говорю это не потому, что пытаюсь указывать, что тебе делать, а просто... из собственного опыта партизанской борьбы.

— Хочешь, чтобы вся моя группа пошла с тобой? — иронично поджал губы Кодур, по-своему воспринимая предложение лейтенанта.

— К этому я как раз не стремлюсь. Но если ты и твои люди...

— А что, если мне действительно перебазироваться поближе к Карпатам, к Украине? Чтобы со временем полностью перейти границу. А в Польшу вернуться уже после Красной армии. Как ты смотришь на такую тактику?

— Это уже не тактика, это стратегия, — поднялся Беркут. — Но решать тебе самому. Извини, мне пора примерять мундир обер-лейтенанта.

— По-моему, он тебе подойдет. Рослый попался обер, под стать тебе. К слову, ты что, действительно был лейтенантом?

— Почему «был»? Остаюсь им. Приказа о разжаловании не слышал. Беда только, никак не подберу соответствующего мундира вермахта. Так что можешь не сомневаться.

58

Оставив позади изуродованное бомбардировками предместье, «опель-адмирал» начал уносить их в сторону видневшейся вдали рыжеватой гряды.

— Массив Гарц, — оживилась приунывшая было Эльза Ален-берн. — Еще немного — и нам откроется вершина горы Броккен. Изумительные места. Только в таких и должны располагаться наши «лебенсборны».

Для Гиммлера до сих пор представлялось загадкой, каким образом комендант «Святилища арийцев» узнала, что он прибыл в этот городишко проинспектировать формирующуюся неподалеку дивизию войск СС. Не так часто Гиммлер бывал сейчас в войсках, и появление в дивизии самого рейхсфюрера должно было сразу же поднять и престиж новой части, и воинский дух юнцов, при отборе которых, увы, приходилось отступать уже не только от ограничения в росте, но и от чистоты арийской крови и прочих основополагающих параметров.

Прибыв сюда, он совершенно забыл о том, что где-то неподалеку находится «лебенсборн». Однако давно охотившаяся за ним Эльза Аленберн, очевидно, поклявшаяся любыми путями затащить в свое святилище любви самого верховного жреца Черного Ордена, сумела перехватить его буквально за час до отъезда в Берлин и уговорить отправиться с ней в заведение, в котором отборные арийки зачинали от прибывающих на побывку эсэсовцев, производя затем на свет «детей рейха», которым суждено стать гражданами СС-рейха Франконии.

Гиммлер без особого интереса посмотрел через боковое стекло на подступающую к самой трассе череду зеленоватых холмов и тоже почувствовал, что при виде этого неброского, умиротворяющего пейзажа душа его если и не оттаивает, то уж во всяком случае примиряется со всем тем бытием, в котором пребывает нынче ниспосланное ей тело.

— Ваши воспитанницы еще верят во все то, ради чего их собрали в «Святилище арийцев»?

Эльза повернулась к рейхсфюреру всем туловищем и, словно бы подчеркивая этим движением особую искренность своих слов, улыбнулась, обнажая ряд крепких, на удивление ровных, красивых зубов.

— Не все, господин рейхсфюрер. Но большинство верит безоговорочно.

— Почему же не все? — Они сидели на заднем сиденье, отгороженные от водителя толстым звуконепроницаемым стеклом, через которое могли видеть и его, и все, что происходит впереди машины, а водитель их не видел. Однако образовавшаяся таким образом интимность дорожного свидания до сих пор не только не расковывала рейхсфюрера, а наоборот, загоняла в себя, в нервное молчание, наполненное воспоминаниями о последних событиях в «Вольфшан-це» и в самом Берлине.