— Вы подсказали несколько вариантов. Каждый из которых, при определенном повороте событий, мог бы импонировать мне. Но пока что склоняюсь к мысли, что Борман пригодится Москве здесь, в послевоенном Берлине. В качестве одного из руководителей рейха. Ведь если уж теперь я, по существу, второе лицо Германии, то потом мое имя и мой авторитет,., словом, Сталин, Жуков, Молотов могут быть уверены, что в Берлине у них есть свой человек — надежный, верный слову.

Борман умолк, вопросительно глядя на де Л емюра. Ему хотелось как-то расшевелить русского, вызвать на более откровенный разговор, выяснить его истинные полномочия.

— Еще до окончания войны я готов предложить кандидатуры на посты ведущих министров. Этот список можно было бы заранее согласовать. В то же время был бы подготовлен и другой список лиц — которых в первые же дни следовало бы изолировать, поскольку они мешали бы нам устанавливать новый режим. То есть я склонен...

— То есть вы претендуете на пост фюрера? — вновь не дал ему излить душу разведчик.

— Вряд ли первое лицо страны может и впредь именовать себя так, — несколько смутился Борман. — Скажем, на пост президента. Или премьер-министра. При всех тех полномочиях, которыми наделен, например, Черчилль.

— Мне кажется, вы не случайно упомянули Черчилля. Ваше восхождение во многом будет зависеть не только от решения Сталина, но и от мнения наших союзников.

— Если русские войдут в Берлин, что, на мой взгляд, почти неизбежно, — их союзники будут считаться прежде всего с мнением Сталина. Что же касается моей репутации внутри Германии...

— ...То это репутация ближайшего соратника фюрера, «преступника номер один», — как уже нередко называют Гитлера в прессе некоторых стран. Поэтому может сложиться впечатление, что вы, господин Борман, всего лишь «преступник номер два». Согласитесь, особых выгод титул этот вам не сулит.

— Но я «всего лишь» руководитель партии, — побагровел рейх-слейтер. — Не по моим планам войска вступают в сражения, не по моим приказам истребляли евреев... Что там еще смогут предъявить мне в виде обвинительного заключения?

— Вы забыли о газовых камерах.

— Понятия не имею.

— Вы это серьезно? — опешил де Лемюр. — Мне почудилось, что до сих пор вы были откровенны со мной.

— Только поэтому говорю: понятия не имею ни о каких газовых камерах.

— В конце концов я не юрист, господин Борман. Но даже моего скромного познания юриспруденции вполне достаточно, чтобы убедить вас вовремя позаботиться об опытном адвокате, хорошо знающем международное право и имеющем опыт защиты военных преступников. Впрочем, извините, мы, кажется, отвлеклись.

Выдержав довольно продолжительную паузу, понадобившуюся им обоим, чтобы переварить доселе высказанное и окончательно успокоиться, они еще поговорили о способах дальнейшей связи и возможных вопросах, которые могут возникнуть у московского руководства, и агент поднялся из-за стола.

— Проблем с возвращением в Швейцарию у меня, как я понял, не возникнет.

— Я ведь дал слово. А это слово Бормана, — натужно, почти по-стариковски кряхтя, поднимался рейхслейтер.

— Я к тому, что, возможно, показался вам не самым деликатным и приятным собеседником.

— Для меня важно мнение другого собеседника. Вы знаете, о ком идет речь. Извините, но слабонервие его посредников меня не удручает.

Уже когда они рассаживались по машинам, чтобы направиться в сторону швейцарской границы, Борман, отведя де Лемюра чуть в сторону неожиданно спросил:

— Позвольте, какой у вас чин?

— Подполковник.

— Скромно. Вы человек состоятельный?

Де Лемюр рассмеялся, и смех его — приятный, бархатногортанный — был не наигранным.

— Забыл, что говорить о состоянии у вас не принято. Но все же... На всякий случай... Если действительно поможете мне, в швейцарских и прочих банках у меня найдется достаточно средств, чтобы достойно отблагодарить вас.

— Я больше привык к тому, что меня арестовывают. К подкупам, честно говоря, мне еще только придется привыкать.

53

Оставшись наедине со своим «чернокнижием двойников-авантюристов», Скорцени вновь обратился к истории, связанной с ассирийским полководцем Набополасаром. Страсти, разгоревшиеся у подножия ассирийского трона за шесть веков до пришествия Христа, неожиданно откликнулись в нем мощным извержением философских раздумий, диверсионных версий и интриганских замыслов.

Он вполне согласен был с Родлем: их действительно втягивали в какую-то странную авантюру. И еще неизвестно, кому она выгодна и что за ней стоит. Но коль уж он, Скорцени, оказался втянутым в нее, то предпочитал упорно постигать правила игры и брать нити операции в свои руки. Иначе каков смысл участия во всем этом?