Читаем Страна Саша полностью

Она боится, когда ей проверяют горло палочкой, потому что ее сразу тошнит.

Боится, что, если родит, растолстеет.

Боится выкидывать мусор, потому что ей кажется, что, когда она зайдет в мусорку, ее запрут с внешней стороны.

Боится, что кто-то напрыгнет на нее из-за угла.

Одна из причин, по которой она стала спать на матрасе на полу, – ее страх, что, если ляжешь на кровать, из-под нее вылезет рука и схватит за ногу.

Она боялась насекомых, особенно тех, у которых много ножек. И других существ с ножками она тоже боялась: вдруг, пока она спит, паук заползет в ухо или нос.

Она боялась смотреть из окна высоких этажей, начиная уже с девятого.

Женя боялась сдавать кровь из пальца и из вены и всё время просила, чтобы медсестра заранее приготовила для нее нашатырь.

Я решил тоже не отставать. До мешка и двухвосток мне, конечно, было далеко, но кое-что и меня пугало.

Я боялся, что меня могут похитить инопланетяне и стереть мне мозг. Наверное, я сериала про Скалли и Малдера в детстве пересмотрел.

Я боялся, что ко мне в окно кто-то ночью заглянет, хотя всё время жил на высоких этажах. Иногда я воображал самые страшные лица, но часто это были какие-то непонятные существа зеленого цвета с большими глазами навыкате. Иногда они напоминали персонажа картины «Крик» Мунка.

Я боялся свиных голов на мясных рынках. Мне казалось, что они могут ожить и отомстить людям. Когда мы с мамой в детстве ходили на рынок, я никогда не заходил в мясной отдел, а всё время ждал ее на улице и не понимал, как мама может ходить среди этих морщинистых отрубленных голов и еще что-то выбирать. А запах там был просто ужасный.

Я боялся, что у меня отключат интернет.

Мне и в шестнадцать лет иногда страшно, когда я ночью лежу в тишине и слышу, как лифт в подъезде останавливается на моем этаже. Когда он едет, я только и думаю: пожалуйста, небо, не на моем этаже!

Боялся, что мама так и не найдет себе любимого.

Боялся собак.

Еще я боялся, что кто-то может подойти со спины и ударить меня, поэтому я часто оглядывался, когда гулял.

В детстве я боялся, что я не родной ребенок. Объявятся какие-то настоящие злые родители-алкоголики и заберут меня у мамы.

Теперь я боюсь, что не смогу до конца быть с Женей и предам ее доверие, но этого я ей не сказал.

– Психологи сейчас бы поржали над нами, – не унималась Женя.

Мне очень захотелось нарисовать Женю. Такую, какая она есть, со шрамами. Я даже подумал, что, если не нарисую, сойду с ума. Надо было всё это выплеснуть на бумагу. Всё, что я сейчас увидел и услышал, настолько меня переполняло, что я мог взорваться.

Она даже не боялась передо мной раздеваться. Мне было очень сложно сосредоточиться, но я впал в какой-то транс и усадил ее в такую позу, чтобы были видны ее эти два шрама. Я рисовал не ее. Я рисовал все шрамы мира. Всю любовь мира. Всё счастье мира сейчас было на моем листе. Я бы не продал его ни с каких аукционов. Женька ни капельки не устала сидеть неподвижно, как будто она была для этого создана. Она привыкла молчать, а молчание и неподвижность – это почти одно и то же. Сохраняется какая-то внутренняя сила, которая и держит в одном состоянии.

Это была не любовь, не дружба, а что-то такое, когда ты хочешь, чтобы это никогда не прошло. От любви можно задохнуться. От дружбы можно разочароваться в людях. Если бы Женя бросила меня через месяц, я бы всё равно был расплывчато счастлив. Как тот цветок, который распускается на закате и цветет одну ночь.

Когда я закончил, она кинулась смотреть. Несколько секунд рассматривала рисунок, ее глаза плавно лазили по бумаге, а я следил за ними. Потом заплакала и обняла меня.

– Я тебя люблю, – услышал я всхлипывание в районе плеча.

Когда я вернулся наутро домой, маман уже не спала и делала кофе. Мне так нравится, как она делает кофе. Иногда мне даже кажется, что это единственная вещь, которая доставляет ей удовольствие. Хотя нет. Есть еще мартини и сериал про какого-то мужика, который обличает врущих людей.

– А, – шутливо проворчала она. – Блудный сын вернулся. Нашел себе молоденькую, старая мать уже не нужна. Эх, видел бы тебя дед!

– А дед – что? Тоже заводил себе молоденьких старушек тайком от бабушки? – обнял я маму и подставил чашку для кофе.

– Уж не знаю насчет старушек. Но когда он по утрам возвращался не пойми откуда, у него было точно такое же лицо, как у тебя сейчас.

– Что вы с отцом решили?

– А мы что-то должны были решить?

– Ну, вы теперь хоть не рычите друг на друга?

– Слишком много чести ему. Рычать я еще буду. Так, поговорили и разошлись. А вот за Алекса тебе надо взбучку сделать.

– Мам, ну ты же видела, как он сбежал, поджав хвост. Он же размазня, разве нет?

– Может, ты и прав. Знаешь, честно говоря, мне все эти проверочные свидания кажутся уже бессмысленными.

– Вот и я про то. Давно пора сказать Нателл, чтобы она не мучила тебя своими мужиками. Если это лучшее, как она говорит, то представляю, какие там у нее остальные знакомые.

Мама взяла свою чашку и переместилась в кресло. Ноги она положила на журнальный столик.