Ланская припадает к ее коленям, зарывается лицом в платье и молчит — слез уж нет больше.

— Я хотела позвать тебя тогда, думала остановить. Зиночка, подыми голову. Это пройдет. Я знаю.

Зинаида Петровна не откликается, потом быстро встает, выпрямляется и говорит спокойно и деловито:

— Пустяки. Конечно, это пройдет. И не думай, что мне тяжело было все это проделать. На этот раз я продала себя дороже, чем стою. Сегодня Халил будет свободен. Я очень рада. И не думай, пожалуйста, что это с моей стороны жертва. Ничего подобного. В конце концов, мне все равно.

— Как — все равно?

Милочка испуганно и недоуменно взглядывает на Ланскую.

— Ну да, ничего исключительного в этом не было. Я пила, нюхала кокаин — вот и все. Ты не понимаешь.

— Я понимаю одно — ты совершила то, что не всякая любящая женщина могла бы сделать ради любимого.

— И, наверное, не сделала бы,— усмехаясь, отвечает Ланская и садится рядом с Милочкой, поправляет растрепавшиеся волосы,— а я сделала, потому что я и не любящая и не спасала любимого. Сейчас я это знаю лучше, чем когда-либо. Я не люблю Халила.

Она замолкает и сидит тихо, смотрит вперед себя — за крышу сарая, на розовеющее двугорье Казбека.

— Вот почему я была себе так противна. Теперь это прошло, но изменить я ничего не могу. Ничего. Я уеду отсюда, но не в горы. Дарья Ивановна нагадала правду. Как только выпустят Халила — я уеду. Здесь мне нечего оставаться.

Лицо ее заостряется, глаза смотрят жестко.

— С этим ничего не поделаешь,— говорит она,— это сильнее меня. Напрасно только я упиралась и валяла комедию. Он меня знал лучше.

По щеке ее скользит солнечный луч, но выражение терпкой упрямой мысли не сходит с ее лица.

Милочка не может поверить ей. Нет. Разве в такой день можно так думать? Все это от бессонной ночи, кокаина — оттуда. И она подвигается ближе к Зинаиде Петровне, обнимает ее за плечи и говорит взволнованно и звонко:

— Ах, Зиночка, ты сама не знаешь, как изумительна жизнь и как нужно, как важно жить сейчас, завоевывать жизнь! Разве когда-нибудь раньше мы могли жить так напряженно, преодолевать столько трудностей и так надеяться и верить?

Солнечные лучи ударяют ей в глаза. На платке росяной бисер. Весь сад покрыт росой. За зеленой крышей сарая четко, как никогда, пламенеет снежный Казбек. Милочка спускает затекшие ноги в сад, ладонями прикрывает щекочущие веки и выпрямляет грудь. Сердце, как и во сне, бьется радостно и шибко. Щеки пылают. Она прыгает наземь. Ей хочется двигаться, смеяться, петь. Так необычайно осеннее утро.

Калитка скрипит на блоке и с сухим треском захлопывается снова. В тишине этот стук особенно резок.

Милочка делает шаг и останавливается — сердце ее бьется шибко. Перед нею Кирим.

— Ты ко мне?

Он подходит к ней вплотную и говорит тихо и медленно:

— К тебе. Передай, кому знаешь, сегодня ночью убили Бека за Редантом. Я откопал. Хоронить буду. Он мне — кунак.

Милочка смотрит на Кирима, оцепенев, ясно слышит каждое его слово, но не понимает — растерянная улыбка остановилась на ее лице — и, едва шевеля немеющими губами, она бормочет:

— Убит Халил? Расстрелян? Да?

— Да,— все тем же бесстрастным голосом отвечает старик,— я сам видел. И кто стрелял знаю — буду помнить.

— Этого не может быть! — кричит Ланская. Она только сейчас услышала и поняла то, что говорит Кирим. Она кидается к Кириму и зло, кошачьими глазами смотрит на него:

— Что ты врешь, старик! Это неправда. Сегодня Халил будет свободен. Я знаю.

Кирим не отвечает ей, даже не пытается возразить.

— Милочка, ведь это же неправда, этого не может быть,— уже тише говорит Ланская и растерянно смотрит вокруг себя,— как же это так? Кирим, ты наверно знаешь?

— Да.

Она переводит пустой свой взгляд на Милочку, точно ищет у нее поддержки, углы губ дергаются в жалкой, безвольной улыбке.

— Ну вот,— шепчет она и, внезапно наклонившись к Милочке, приблизив вплотную свое лицо к ней, она говорит:

— Что же ты молчишь? Почему же ты молчишь? Ведь ты любишь его, ведь они убили его.

Милочка собирает всю себя, всю свою волю, стискивает губы, сжимает нестерпимо жгущие, точно внезапным огнем опаленные веки и молчит. Потом снова открывает глаза и переводит их с Ланской на Кирима. Взгляд ее тяжел, укорен и пристален.

Старик топорщит сросшиеся брови, но не отводит глаз и легко касается плеча девушки, точно желая этим движеньем вернуть ее к жизни.

— Кизмет,— говорит он коротко,— все написано в книге Аллаха. Кизмет. Если хочешь, идем со мной. Он лежит у меня в саду под яблоней. Ты можешь омыть его. Идем.

Минуту они еще стоят молча, смотрят друг другу в глаза.

Судорожно сжатые губы Милочки ослабевают. Она делает над собой еще одно последнее усилие и говорит твердо:

— Идем.

Финал

Один день сменяет другой.

Лето цветет все пышнее, все ярче. Оно приходит к своему зениту.

Плоды наливаются, зреют и опадают — соки земли возвращаются земле.

Арбы, нагруженные фруктами, медленно двигаются к городу — за ними летит пчелиный рой.