Читаем Столько лет спустя полностью

Живые останки Ваньки Рыжего лежали в гестапо. И фашисты стояли над ним. Трудно было узнать в чело­веке человека, одна лишь душа еще трепетала, мерцала, доживала последние минуты свои. Загадочная славян­ская душа.

Таких мук, какие принял Ванька Рыжий, не принял никто и никогда на этом побережье, начиная, наверное, со времен скифов.

Воюют солдаты, но побеждает народ. Мы часто говорим, — народ, народ!.. Велик, могуч! Как о чистом воз­духе, который не увидеть и не объять. Но увидеть, потро­гать, положить на плечо руку — народу, как?

Возчик Ванька Рыжий — вот народ. Иван Кондратьевич Гнеденко.

…Десять дней лежал неопознанный Галушкин во дво­ре опустевшего дома Гализдро. Фашисты установили пост — а вдруг кто-то из его знакомых заглянет? Все зря.

* * *

В 1944 году приехал на побывку молодой летчик Лео­нид Гализдро-Капшук, муж Антонины. Ни жены, ни ма­ленького Георгия, никого в доме не нашел.

— Мы еще разберемся после войны, чье это дело,— сказал он.

Он собирался искать предателей, а пока поспешил на фронт, добивать фашистов.

Тогда же, в 1944 году, он и погиб.

* * *

Что ни говорите, а мгновенную решимость проявить легче, чем постоянно, всегда быть готовым к любым ис­пытаниям. Один раз в жизни можно все, один раз даже трус может себя превозмочь!

Прасковья Григорьевна Перекрестенко в войну проя­вила оба качества. И мгновенную решимость, когда надо было принять в дом 60 десантников, а затем и воинскую твердость, долготерпение, когда двое десантников остались на два года и четыре месяца. В самое страшное время она хранила и оберегала здесь Советскую власть в лице ее главного руководителя. Она, ее шестилетний сын и старики — все они за два года и четыре месяца могли быть расстреляны каждый день.

Неисповедимы пути людские. После войны Перекрес­тенко жила уже не на улице Русской, а в другом доме, неподалеку. Жила много лет. И вот из этого дома ее ста­ли выселять. Горисполком решил продать домик, как мало­метражный. Кому? Другому лицу. Прасковья Григорьевна хотела сама внести деньги, чтобы купить этот домик, в котором прожила много лет. Но ей сказали: нельзя. Эти события происходили в конце шестидесятых годов, сразу после того, как по соседству, на Русской, 4, была торжест­венно открыта мемориальная доска. К этому времени Перекрестенко уже больше лежала, чем ходила,— стали сильно опухать ноги.

К кому обратиться?

Если бы хоть кто-то был жив из тех моряков, которых она целые сутки прятала у себя, спасала. Хоть один, лю­бой, он бы ее не дал в обиду. Но ведь есть, живы те двое — Павлов и Цыпкин!

Цыпкин был от нее далеко, болел, и она не стала его тревожить.

Павлов жил неподалеку. К нему, Федору Афиногеновичу Павлову, и обратились знакомые Прасковьи Гри­горьевны (сама она не решилась обратиться). Павлов от­ветил коротко и прямо:

— Перекрестенко? Что заслужила, то и получает. В подполье проявляла пассивность, работала под нажи­мом.

Что же произошло?

* * *

Два человека жили вместе. Не день, не неделю, не месяц. Два года и четыре месяца под одной крышей, спа­ли рядом, ели из одной миски.

После войны один из них, Федор Афиногенович Пав­лов, решил объявить себя руководителем крупного евпа­торийского подполья. Он обратился в первую очередь к Цыпкину:

— Поддержишь меня — и я тебя не забуду.

Цыпкин наотрез отказался.

Перекрестенко тоже отказалась лгать. И оба из то­варищей превратились во врагов.

Если бы хоть кто-то был жив из моряков, из тех ше­стидесяти…

И вдруг — есть! Жив! Жив Алексей Лаврухин, пуле­метчик из группы Литовчука, из той самой четверки, которая добралась до Севастополя. Жив, в Севастополе же и живет.

Как сумел он уцелеть в этой войне — непостижимо!

Вы, конечно, слышали песню с такими словами: «Пос­ледний матрос Севастополь покинул…» Считайте, что эти строки про Алексея Лаврухина. У Херсонесского маяка оставалась последняя группа защитников, и сюда пришел за ними (прорвался, пробился через огненное кольцо) последний катер. Моряки прыгали с обрыва на берег, а Лаврухин не мог прыгать, у него были перебиты обе ноги; он полз к обрыву, а вниз стал спускаться по ве­ревке. Оставалось несколько метров, когда он, потеряв сознание, рухнул вниз. Дальше не помнил ничего — как его подобрали, как шли морем… Очнулся в Новороссий­ске, в госпитале, здесь его нашло долго плутавшее пи­сьмо от Ольги — невесты.

Обе ноги его были черные.

— Жить будете, ходить — нет,— так сказали ему врачи.

Но моряк Алексей Лаврухин и жить остался, и ходить стал. Он еще получил медали за освобождение двух ев­ропейских столиц.

Когда его разыскала Перекрестенко, у них с Ольгой Прокофьевной было уже четверо детей. Он работал сле­сарем на одном из заводов в Севастополе. Работал, как воевал, — безупречно. Больше пятидесяти грамот, поощ­рений, благодарностей, имя — в Книге почета.