Читаем Столица полностью

Как же много разрушенных могил. Вандализм природы. Надгробия. вывороченные древесными корнями. склепы, разбитые обломанными сучьями или упавшими деревьями, каменные плиты, поглощенные буйной растительностью. Истлевающие памятники людской конкурентной борьбы, жажды представительства: ветхие, пораженные плесенью мавзолеи, которым надлежало стать свидетельством могущества и богатства некой семьи, теперь разрушились и говорили только о бренности, о преходящи ости. Перед ними таблички, установленные администрацией кладбища: срок аренды данного участка истекает в конце года.

Без денег умирают даже могилы.

Он устал, быстро прикинул, не лучше ли вернуться. Нет, надо хорошенько осмотреть окрестности, в которых ему теперь предстоит жить.

Он свернул налево, не глядя на указатели — «Deutscher Soldatenfriedhof», «Common Wealth War Graves», «Nederlandse Oorlogsgraven»[29], — там начинались ровные ряды одинаковых могильных плит, после живого и прямо-таки кричащего хаоса цивильной части кладбища они в своей бесконечной одинаковости излучали драматичный покой и красоту, идеальную отрешенность от смерти в эстетике достоинства.

В возрасте 24 лет — погиб за отечество.

В возрасте 20 лет — погиб за отечество.

В возрасте 26 лет — погиб за отечество.

В возрасте 19 лет — погиб за отечество.

В возрасте 23 лет — погиб за отечество.

В возрасте 23 лет — погиб за отечество.

В возрасте 22 лет — погиб за отечество.

В возрасте 31 года — погиб за отечество.

В возрасте 24 лет — погиб за отечество.

В возрасте 39 лет — погиб за отечество.

В возрасте 21 года — погиб за отечество.

Mort pour la patrie, for the glory of the nation, slachtoffers van den plicht[30].

Тот, кто шел здесь, обходил шеренги, как генерал армию мертвецов, как президент строй солдат на официальном приеме в Гадесе. Он закрыл глаза. И как раз в этот миг кто-то обратился к нему. Незнакомый мужчина спросил, говорит ли он по-немецки или по-английски.

— Немного, по-немецки.

— Вы не знаете, где расположен Мавзолей беззаветной любви?

— Простите, как вы сказали?

Мужчина сказал, что читал о Мавзолее в путеводителе.

— Вы понимаете?

— Да.

— Хорошо. Стало быть, в путеводителе. Он где-то здесь. Мавзолей беззаветной любви. Вы не знаете?..

— Нет, не знаю, — ответил де Вринд.

Профессор Эрхарт поблагодарил и пошел дальше. В конце аллеи виднелась постройка, перед которой стояли несколько человек, возможно, там ему помогут. Время пока есть. Большинство участников Reflection Group «New Pact for Europe»[31] приедут сегодня к полудню, поэтому первая встреча назначена на 13 часов. Сам он приехал на два дня раньше — раз уж приглашен в Брюссель, надо хоть немного осмотреть город, а не торчать все время в закрытом климатизированном помещении. В Вене у него нет ни обязанностей, ни семьи. В этом смысле он находился в самой жуткой ситуации, в какую можно попасть в его годы, — был свободен. Лишь благодаря превосходной научной репутации он временами еще получал приглашения вроде нынешнего, всегда их принимал и педантично готовился, хотя или, вернее, поскольку все острее чувствовал, что выступает не с дискуссионными докладами, а вроде как зачитывает собственное завещание. Но ведь, с другой стороны, так и должно быть: надо сообщить наследникам, что оно существует, по ту сторону духа времени, наследие, которое им предлагается принять.

В этот день Алоис Эрхарт прежде всего навестил могилу Армана Мунса, некогда весьма видного, а ныне забытого политэконома, в свое время профессора Лувенского университета, который еще в шестидесятые годы минувшего века теоретически разработал учение о постнациональной экономике и сделал вывод о необходимости создания Объединенной европейской республики. Растущее переплетение экономик, вытекающие отсюда взаимозависимости, постоянно усиливающаяся власть мультинациональных концернов и растущее значение международных финансовых рынков уже не позволят национальным демократиям выполнять их важнейшую задачу, а именно творчески формировать условия, в которых людям приходится строить свою жизнь, и направленно обеспечивать справедливость распределения. «Закройте национальные парламенты!» — таков боевой клич подлинного демократа, желающего создать новую демократию с учетом исторической ситуации. То, что его тезис о необходимом отмирании национальных демократии не сочли скандалом или безумной утопией, обусловлено иллюзией свободы тогдашней эпохи, а что Муне в конечном итоге не сумел одержать победу над национальными политэкономами, над «жвачными» (как он их называл), обусловлено той же причиной: «Абстрактная иллюзия свободы, эта свобода шута, сначала помогала нам, но в конце концов укрепила власть настоящих шутов», — писал он в своих воспоминаниях.