Читаем Стихи полностью

И от лучей багровое, как знамя, Весенним днем фанфарами звеня, Как символ славы возгорелось пламя Святое пламя вечного огня! Эдуард Асадов. Остров Романтики. Москва: Молодая гвардия, 1969.

ЗОЛОТАЯ КРОВЬ

"Ученые Грузии нашли золото

в составе крови человека".

(Из журнальной статьи)

Не так давно ученые открыли Пусть небольшой, но золотой запас. Они его не в рудниках отрыли, Они его нашли в крови у нас.

И пусть всего-то малая частица, Не в этом суть, а суть, наверно, в том, Что в нашем сердце золото стучится, И мы весь век живем, как говорится, Согреты этим золотым огнем.

Мы знаем фразу: "золотые руки!" Иль, скажем: "Золотая россыпь слов!" Теперь буквально с помощью науки Сказать мы вправе: "Золотая кровь!"

И может быть, с момента первородства, Чем было больше золота в крови, Тем больше было в людях благородства, И мужества, и чести, и любви.

И я уверен в том, что у Чапая, У Фучика, у Зои, у таких, Кто отдал жизнь, не дрогнув, за других, Струилась кровь по жилам золотая!

И право, пусть отныне медицина, Ребят готовя в трудные бои, Глядит не на процент гемоглобина, А на проценты золота в крови.

И нет верней проверки на любовь, На мужество и стойкость до конца. Где полыхает золотая кровь, Там бьются настоящие сердца! Эдуард Асадов. Остров Романтики. Москва: Молодая гвардия, 1969.

БАЛЛАДА О НЕНАВИСТИ И ЛЮБВИ

I

Метель ревет, как седой исполин, Вторые сутки не утихая, Ревет, как пятьсот самолетных турбин, И нет ей, проклятой, конца и края!

Пляшет огромным белым костром, Глушит моторы и гасит фары. В замяти снежной аэродром, Служебные здания и ангары.

В прокуренной комнате тусклый свет, Вторые сутки не спит радист. Он ловит, он слушает треск и свист, Все ждут напряженно: жив или нет?

Радист кивает: - Пока еще да, Но боль ему не дает распрямить 1000 ся. А он еще шутит: "Мол, вот беда Левая плоскость моя никуда! Скорее всего перелом ключицы..."

Где-то буран, ни огня, ни звезды Над местом аварии самолета. Лишь снег заметает обломков следы Да замерзающего пилота.

Ищут тракторы день и ночь, Да только впустую. До слез обидно. Разве найти тут, разве помочь Руки в полуметре от фар не видно?

А он понимает, а он и не ждет, Лежа в ложбинке, что станет гробом. Трактор если даже придет, То все равно в двух шагах пройдет И не заметит его под сугробом.

Сейчас любая зазря операция. И все-таки жизнь покуда слышна. Слышна ведь его портативная рация Чудом каким-то, но спасена.

Встать бы, но боль обжигает бок, Теплой крови полон сапог, Она, остывая, смерзается в лед, Снег набивается в нос и рот.

Что перебито? Понять нельзя. Но только не двинуться, не шагнуть! Вот и окончен, видать, твой путь! А где-то сынишка, жена, друзья...

Где-то комната, свет, тепло... Не надо об этом! В глазах темнеет... Снегом, наверно, на метр замело. Тело сонливо деревенеет...

А в шлемофоне звучат слова: - Алло! Ты слышишь? Держись, дружище Тупо кружится голова... - Алло! Мужайся! Тебя разыщут!..

Мужайся? Да что он, пацан или трус?! В каких ведь бывал переделках грозных. - Спасибо... Вас понял... Пока держусь! А про себя добавляет: "Боюсь, Что будет все, кажется, слишком поздно..."

Совсем чугунная голова. Кончаются в рации батареи. Их хватит еще на час или два. Как бревна руки... спина немеет...

- Алло!- это, кажется, генерал.Держитесь, родной, вас найдут, откопают...Странно: слова звенят, как кристалл, Бьются, стучат, как в броню металл, А в мозг остывший почти не влетают...

Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле, Как мало, наверное, необходимо: Замерзнув вконец, оказаться в тепле, Где доброе слово да чай на столе, Спирта глоток да затяжка дыма...

Опять в шлемофоне шуршит тишина. Потом сквозь метельное завыванье: - Алло! Здесь в рубке твоя жена! Сейчас ты услышишь ее. Вниманье!

С минуту гуденье тугой волны, Какие-то шорохи, трески, писки, И вдруг далекий голос жены, До боли знакомый, до жути близкий!

- Не знаю, что делать и что сказать. Милый, ты сам ведь отлично знаешь, Что, если даже совсем замерзаешь, Надо выдержать, устоять!

Хорошая, светлая, дорогая! Ну как объяснить ей в конце концов, Что он не нарочно же здесь погибает, Что боль даже слабо вздохнуть мешает И правде надо смотреть в лицо.

- Послушай! Синоптики дали ответ: Буран окончится через сутки. Продержишься? Да? - К сожалению, нет... - Как нет? Да ты не в своем рассудке!

Увы, все глуше звучат слова. Развязка, вот она - как ни тяжко. Живет еще только одна голова, А тело - остывшая деревяшка.

А голос кричит: - Ты слышишь, ты слышишь?! Держись! Часов через пять рассвет. Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?! Ну есть ли хоть шанс? - К сожалению, нет...

Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет. Как трудно последний привет послать! И вдруг: - Раз так, я должна сказать! Голос резкий, нельзя узнать. Странно. Что это может значить?

- Поверь, мне горько тебе говорить. Еще вчера я б от страха скрыла. Но раз ты сказал, что тебе не дожить, То лучше, чтоб после себя не корить, Сказать тебе коротко все, что было.

Знай же, что я дрянная жена И стою любого худого слова. Я вот уже год тебе не верна И вот уже год, как люблю другого!