Не для меня долбит о любви.

Кто я, в сущности? Так. Приятель.

Но есть права у меня и свои.

Бывает любовь безысходнее круга —

Полубезумье такая любовь.

Бывает — голубка станет подругой,

Лишь приголубь ее голубок,

Лишь подманить воркованием губы,

Мехом дыханья окутать ее,

Грянуть ей в сердце — прямо и грубо —

Жаркое сердцебиенье свое.

Но есть на свете такая дружба,

Такое чувство есть на земле,

Когда воркованье просто не нужно,

Как рукопожатье в своей семье,

Когда не нужны ни встречи, ни письма,

Но вечно глаза твои видят глаза,

Как если б средь тонких струн организма

Новый какой-то нерв завелся.

И знаешь: что б ни случилось с тобою,

Какие б ни прокляли голоса —

Тебя с искалеченною судьбою

Те же теплые встретят глаза.

И встретят не так, как радушные люди,

Но всей

         глубиною

                   своей

                           чистоты,

Не потому, что ты абсолютен,

А просто за то, что ты — это ты.

1939

Илья Сельвинский. Стихи.

Россия — Родина моя. Библиотечка русской советской поэзии в пятидесяти книжках.

Москва: Художественная литература, 1967.

Песня казачки

Над рекой-красавицей птица не воркует —

Голос пулемета заменил дрозда.

Там моя заботушка, сокол мой воюет,

На папахе алая звезда.

Я ли того сокола сердцем не кормила?

Я ли не писала кровью до зари?

У него, у милого, от его да милой

Письмами набиты газыри.

Письма — не спасение. Но бывает слово —

Душу озаряет веселей огня.

Если там хоть весточки ожидают снова,

Это значит — помнят и меня.

Это значит — летом ли, зимней ли порошей

Постучит в оконце звонкое ружье.

Золотой-серебряный, друг ты мой хороший,

Горюшко военное мое.

Над моей бессонницей пролетают ночи,

Как закрою веки — вижу своего.

У него, у милого, каренькие очи...

Не любите, девушки, его.

1943, 72-я Кубанская дивизия

Илья Сельвинский. Стихи.

Россия — Родина моя. Библиотечка русской советской поэзии в пятидесяти книжках.

Москва: Художественная литература, 1967.

Охота на тигра

1

В рыжем лесу звериный рев:

Изюбрь окликает коров,

Другой с коронованной головой

Отзывается воем на вой —

И вот сквозь кусты и через ручьи

На поединок летят рогачи.

2

Важенка робко стоит бочком

За венценосным быком.

Его плечи и грудь покрывает грязь.

Измазав чалый окрас,

И он, оскорбляя соперника басом,

Дует в ноздри и водит глазом.

3

И тот выходит, огромный, как лось,

Шею вдвое напруживая.

До третьих сучьев поразрослось

Каменное оружие.

Он грезит о ней,

                  о единственной,

                                          той!

Глаза залиты кровавой мечтой.

4 

В такие дни, не чуя ног,

Иди в росе по колени.

В такие дни бери манок,

Таящий голос оленя,

И лад

       его

           добросовестно зубря,

Воинственной песнью мани изюбря.

5

Так и было. Костром начадив,

Засели в кустарнике на ночь

Охотник из гольдов, я и начдив,

Некто Игорь Иваныч.

Мы слушали тьму. Но брезжит рассвет,

А почему-то изюбрей нет.

6

Охотник дунул... Тишина.

Дунул еще. Тишина.

Без отзыва по лесам неслась

Искусственная страсть.

Что ж он, оглох, этот каверзный лес-то?

Думали — уж не менять ли место.

7

И вдруг вдалеке отозвался рев.

(В уши ударила кровь...)

Мы снова — он ближе. Он там. Он тут —

Прямо на наш редут.

Нет сомненья: на дудошный зык

Шел великолепный бык.

8

Небо уже голубело вовсю.

Было светло в лесу.

Трубя до тропам звериных аллей,

Сейчас

        на нас

                налетит

                         олень...

Сидим — не дышим. На изготовке

        Три винтовки.

9

И вдруг меж корней

в травяном горизонте

Вспыхнула призраком вихря

Золотая. Закатная. Усатая, как солнце,

Жаркая морда тигра!

Полный балдеж во блаженном успенье —

Даже... выстрелить не успели.

10-11

Олени для нас потускнели вмиг.

Мы шли по следам напрямик.

Пройдя километр, осели в кустах.

Час оставались так.

Когда ж тишком уползали в ров,

Снова слышим изюбревый рев —

И мы увидали нашего тигра!

В оранжевый за лето выгоря,

Расписанный чернью, по золоту сед,

Драконом, покинувшим храм,

Хребтом повторяя горный хребет,

Спускался он по горам.

12

Порой остановится, взглянет грустно,

Раздраженно дернет хвостом,

И снова его невесомая грузность

Движется сопками в небе пустом.

Рябясь от ветра, ленивый, как знамя,

Он медленно шел на сближение с нами.

13

Это ему от жителей мирных

Красные тряпочки меж ветвей,

Это его в буддийских кумирнях

Славят, как бога: Шан —

                               Жен —

                                    Мет —

                                         Вэй![5]

Это он, по преданью, огнем дымящий,

Был полководцем китайских династий.

14

Громкие галки над ним летали,

Как черные ноты рычанья его.

Он был пожилым, но не стар летами —

Ужель ему падать уже на стерво?

Увы, все живое швыряет взапуск

Пороховой тигриный запах. 

15

Он шел по склону военным шагом,

Все плечо выдвигая вперед;

Он шел, высматривая по оврагам,

Где какой олений народ —

И в голубые струны усов

Ловко цедил... изюбревый зов.

16

 Милый! Умница! Он был охотник:

Он применял, как и мы, "манок".

Рогатые дурни в десятках и сотнях

Летели скрестить клинок о клинок,

А он, подвывая с картавостью слабой,

Целился пятизарядной лапой.

17

Как ему, бедному, было тяжко!

Как он, должно быть, страдал, рыча:

Иметь. Во рту. Призыв. Рогача —