Читаем Стихи полностью

Так пишет (молвить пе в укор) Конюший дряхлого Пех аса, Свистов, Хлыстов или Графов, Служитель отставной Парнаса, Родитель стареньких стихов И од, не слишком громозвучных, И сказочек довольно скучных.

Позже Пушкин перечитывает Хвостова уже по-другому. В 1823 году он отдает должное преданности Хвостова литературе, как бы перекликаясь в этом с отзывом Карамзина, и сравнивает себя с ним: "Я полу-Хвостов: люблю писать стихи (но не переписывать) и не отдавать их в печать (а видеть их в печати)", имея в виду строки из послания Хвостова "И И. Дмитриеву". В 1825 году Пушкин обращает внимание на стихи Хвостова, описывающие наводнение в Петербурге: "Что за прелесть его послание!", потом он упомянет их в "Медном всаднике":

граф Хвостов, Поэт, любимый небесами, Уж пел бессмертными стихами Несчастье невских берегов.

В 1831 году Хвостов первым обратился к Пушкину с письмом и стихотворным посланием:

Тебе дала поэта жар Мать вдохновения - природа; Употреби свой, Пушкин, дар На славу русского народа; Как начал громко - продолжай О древних подвигах великих.

В следующем году он посвятил Пушкину еще одно стихотворение, на которое Пушкин ответил теплым и серьезным письмом: "Я в долгу перед Вами: два раза почтили вы меня лестным ко мне обращением и песнями лиры заслуженной и вечно юной. На днях буду иметь честь явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху" Это самый последний и исчерпывающий отзыв Пушкина о Хвостове Умер Дмитрий Иванович Хвостов в 1835 юду, подготавливая к изданию восьмой том полного собрания своих сочинений,

ВОРОНА И СЫР

Однажды после пира Ворона унесла остаток малый сыра, С добычею в губах не медля на кусток

Ореховый присела. Лисица к сыру подоспела И лесть, как водится, запела (Насильно взять нельзя): "Я чаю, голосок Приятен у тебя и нежен и высок". Ворона глупая от радости мечтала, Что Каталани стала, И пасть разинула - упал кусок, Который подхватя, коварная лисица Сказала напрямки: "Не верь хвале, сестрица.

Ворону хвалит мир, Когда у ней случится сыр"

1802

И. И. ДМИТРИЕВУ

Давненько Буало твердил, что целый век Сидеть над рифмами не должен человек; Я признаюсь,- себя тем часто забавляю, Что рифмы к разуму, мой друг, приноровляю. Пускай, водимые враждебною рукой, Досады снутствуют с забавою такой, Пусть музы иногда мне самому суровы, На Пинде нахожу себе веселья новы; Но более стократ любил бы Геликон, Когда б не столько строг к певцам был Аполлон.

Сей лучезарный бог искателю здесь славы Назначил тесный путь и тяжкие уставы; Он требует, чтоб мысль писателя была, Как чистый солнца луч, безмрачна и светла; Чтобы в стихи слова не вкралися напрасно, И представлялась вещь с природою согласно, И дар везде сиял, и быстрый огнь певца, Разлившися, зажег читателей сердца; Чтобы паденье стоп, от смысла неразлучно, Для слуха нежного гремело плавпо, звучно; Чтобы... но кто сочтет неисчислимость уз? Кто может угодить разборчивости муз? Я первый волю их нередко нарушаю, И воду из Кубры в Кастальский ток мешаю: То изломаю ямб, то рифму зацеплю, То ровно пополам стиха не разделю, То, за отборными гоняяся словами, Покрою мысль мою густыми облаками; Однако муз люблю на лире величать, Люблю писать стихи и отдавать в печать. Строками с рифмами, скажи, кого обижу? И самому себе от них беды не вижу. Не станут их хвалить? мне дальней нужды нет; Их Глазунов продаст, а Дмитриев прочтет. Когда мои стихи покажутся в столицу, Не первые пойдут обертывать корицу.

Мне старость грозная тяжелою рукой Пускай набросила полвека с сединой; Поверь, что лет моих для музы не убавлю, И в доказательство я Буало представлю. В мои года писал стихами Буало, Шутил затейливо, остро, приятно, зло.