ты зажжена, чудовищный цветок,

едва в песках земли иссякнул ток

утех невинных сказочного сада!

Ты — Лотоса отверженный двойник,

кто понял твой кощунственный язык,

тот исказит навеки лик Господний.

лобзая жадно твой багровый лик,

в твоих огнях сгорая каждый миг,

о, Роза ада, Солнце Преисподней!

ЖЕНИХ

Страшно!.. Колокол проклятый

мир оплакал и затих.

Ты со мной, во мне, Распятый,

Царь, Господь и мой Жених!

Тайно в сумрак тихой кельи

сходишь Ты, лучи струя,

в четках, черном ожерелье

пред Тобой невеста я.

Я, склонясь, оцепенела,

лучезарен лик святой,

но, как дым. прозрачно тело.

и ужасен крест пустой.

Я невеста и вдовица,

дочь Твоя и сирота,

и незыблема гробница,

как подножие Креста.

Я шепчу мольбы Франциска.

чтоб зажегся, наконец.

ярче солнечного диска

надо мною Твой венец.

Веки красны, губы смяты,

но мольба звучит смелей,

возрасти на мне стигматы,

розы крови без стеблей!

......................

То не я ль брела с волхвами

за пророческой звездой,

колыбель кропя слезами

возле Матери Святой?

То не я ли ветвь маслины

над Тобою подняла,

волосами Магдалины,

плача, ноги обвила?

В день суда и бичеванья

(иль, неверный, Ты забыл?)

Я простерлась без дыханья,

вся в крови, без слов, без сил.

То не я ли пеленала

пеленами плоть Христа,

и, рыдая, лобызала

руки, ноги и уста?

Там, в саду, где скрыл терновник

вход пещерный, словно сон,

Ты не мне ли, как садовник,

вдруг явился изъязвлен?

Вот лобзая язву Божью,

вся навеки проклята,

припадаю я к подножью,

чтобы Ты сошел с Креста.

Завтра ж снова в час проклятый

в нетерпимом свете дня

беспощадно Ты, Распятый,

снова взглянешь на меня!

ЗЛАЯ ЛАМПАДА

Брачное ложе твое изо льда,

неугасима лампада стыда.

Скован с тобою он (плачь иль не плачь!)

Раб твой покорный, твой нежный палач.

Но, охраняя твой гаснущий стыд,

злая лампада во мраке горит.

Если приблизит он жаждущий взор,

тихо лампада прошепчет: «Позор!»

Если к тебе он, волнуясь, прильнет,

оком зловещим лампада мигнет.

Если он голову склонит на грудь,

вам не уснуть, не уснуть, не уснуть!

Злая лампада — то око мое,

сладко мне видеть паденье твое.

Сладко мне к ложу позора прильнуть,

в очи, где видел я небо, взглянуть.

Будь проклята, проклята, проклята,

ты, что презрела заветы Христа!

Заповедь вечную дал нам Господь:

«Станут две плоти — единая плоть!

Церковь — невеста, Я вечный Жених» —

страшная тайна свершается в них.

Брачное ложе твое изо льда,

неугасима лампада стыда.

Злую лампаду ту Дьявол зажег.

Весь озаряется мертвый чертог.

И лишь безумье угасит ее,

в сердце и в тело пролив забытье!

ВОЗМЕЗДИЕ

Вечернюю молитву сотворя,

забылся я, храним ее лампадой,

овеяна вечернею прохладой

она померкла, кротко, как заря;

И тихий сон ступил за круг лампады;

но не дремал лукавый Демон мой,

змеиный жезл он вдруг простер над тьмой

и далеко раздвинул все преграды.

Пугливо тьмы отхлынул океан,

и брачное очам предстало ложе:

на нем она, чей лик. как образ Божий;

с ней тот. кто не был звездами ей дан.

И к ней припав горячими губами.

он жадно пил священное вино,

дрожа, как тать, и не было дано

им светлого безумья небесами.

Как пес голодный, как ночной шакал,

он свой любовный долг творил украдкой,

на миг упившись пищей горько-сладкой,

как червь тянулся и опять алкал.

Она же вся безвольно и бесстыдно,

покорная змеиному жезлу,

изнемогла от слез, но было видно,

как, вспыхнув, взор пронизывает мглу.

Я возопил к нему: «Хулитель дерзкий!

спеши мой взор навек окутать в тьму!»

Смеялся он, но, мнилось, были мерзки

их ласки и проклятому, ему.

Тогда в душе возникнул голос строгий:

«То высшего возмездья торжество!

то вещий сон, тебе отныне боги

навек даруют в спутники его.

ты, осквернивший звездные чертоги,

ты, в женщине узревший божество!..»

ТЕНЬ

Еще сверкал твой зоркий глаз,

и разрывалась грудь на части,

но вот над нами Сладострастье

прокаркало в последний раз.

От ложа купли и позора

я оторвал уста и взгляд,

над нами видимо для взора,

струясь, зашевелился яд.

И там, где с дрожью смутно-зыбкой

на тени лезли тени, там

портрет с язвительной улыбкой

цинично обратился к нам.

И стали тихи и серьезны

вдруг помертвевшие черты,

и на окне узор морозный,

и эти розы из тафты.

Мой вздох, что был бесстыдно начат,

тобою не был довершен,

и мнилось, кто-то тихо плачет,

под грязным ложем погребен.

И вдруг средь тиши гробовой,

стыдясь, угаснула лампада,

и вечный сумрак, сумрак ада

приблизил к нам лик черный свой.

Я звал последнюю ступень,

и сердце мертвым сном заснуло,

но вдруг, мелькнув во сне, всплеснула

и зарыдала и прильнула

Ее воскреснувшая Тень.

ТРУБА

Из «Городских сонетов»

Над царством мирных крыш, я вознеслась высоко

и черные хулы кидаю в небеса,

покрыв и стук копыт, и грохот колеса,

как зычный клич вождя, как вещий зов пророка.

Над лабиринтами греха, нужды, порока,

как будто голые и красные леса,

как мачты мертвые, где свиты паруса,

мы бдим над Городом, взывая одиноко.

Скажи, слыхал ли ты железный крик тоски

и на закате дня вечерние гудки?

То муравейнику труда сигнал проклятый...

То вопль отверженства, безумья и борьбы,

в последний судный час ответ на зов трубы,

трубы Архангела, зовущего трикраты.

РЫЦАРЬ ДВОЙНОЙ ЗВЕЗДЫ

(Баллада)

Солнце от взоров шитом заслоня,

радостно рыцарь вскочил на коня.