Читаем Степкино детство полностью

По стенкам — будто ночь; это оттого, что на окнах густые, заляпанные грязью сетки. А посередке — день. Сюда через стеклянные квадратики на крыше проникает белый свет.

На темной стороне горят фонари, как на улицах ночью. Под фонарями, у верстаков, сколоченных из толстых плах, стоят пригнувшись человек сорок, а может, и шестьдесят; все в кожаных фартуках, все с кожаными ремешками на волосах. Из темноты проступают их лица, неподвижные, точно отлитые из серого чугуна. И все сорок, а может быть шестьдесят, как заведенные цокают молотками по зубилам, скребут скребками по железу, лязгают напильниками.

А за ними на стене трудятся тени — размахивают молотками, сжимают зубила, сгибаются, разгибаются.

А на свету, посреди барака, блестят токарные станки: один, два, три, четыре, пять. Совсем как на затоне — со шкивами, с шестернями, с блестящими станинами.

И вся эта замысловатая путаница вертится, крутится, жужжит. Хлопают ремни, убегая куда-то к дальней стенке барака. А там, в серых потемках, мелькая спицами, вращаются какие-то колеса.

Токари в синих блузах, в засаленных кепках похаживают вокруг своих станков, прикидывают что-то циркулями, вымеривают складными футами.

Эх, хорошо бы вот на тот, на средний попасть! Он самый длинный и блестит ярче всех!

И как раз в эту минуту приглянувшийся Степке станок загудел, как целый рой шмелей. А токарь стоит у станка, держит руку на блестящем рычажке и смотрит в одну точку. Степка тоже стал смотреть в эту точку. И вот на тебе! Железо, тверже которого на свете нет, завивается в стружку, точится, режется, будто самое мягкое дерево. Вот какая хитрая машина! Никогда Степка не видал такой. И, забыв все, он глядел и глядел, как лезвие резца снимает стружку с круглого железного бруска, как завиток за завитком вырастает из-под резца железная стружка, как она змеей сбегает со станка на пол и, поблескивая светло-серой чешуей, уползает дальше и дальше от станка.

«Вот на этот, непременно на этот станок попрошусь», — решил Степка.

И заторопился искать мастера.

Вдруг из-за столба, подпиравшего крышу барака, что-то фыркнуло и рассыпалось искрами. Степка заглянул за столб и увидел горн, а за ним еще один, и еще один — три горна.

Три мальчика ногами раздували мехи, и огненные искры брызгали из горнов во все стороны. Мальчишка с первого горна, прикрываясь от огня кожаной рукавицей, долго разглядывал Степку, потом протянул ему черную, как головешка, руку и сказал:

— Здравствуй.

Степка тоже протянул парнишке руку и тоже сказал:

— Здравствуй.

Оба постояли, поглядели друг на друга.

— Тебя как звать? — спросил парнишка.

— Степкой. А тебя?

— Меня Готькой. Готька Слетов. А этого вот рядом — Моргачонком, а того — крайнего, рябого — Размазней. А ты чего ходишь по мастерской?

— Я мастера ищу, на токаря пришел учиться. Вон на тот станок попрошусь.

— А ты по контракту?

— По контракту.

— Отдал контракт?

— Нет, не отдал еще. — Степка торопливо сунул руку за пазуху. — Вот он тут, при мне еще.

Трое закопченных ребят осмотрелись по сторонам, заглянули за столб, потом придвинулись к Степке поближе и наперебой зашептали ему в ухо:

— И не отдавай. Мы отдали — видишь? Второй год на дрыгалках заклепки греем. А пришли на слесарей. Мы раз убежали — так нас отодрали в участке и с городовыми привели. Вот он контракт какой. Понял теперь?

А Готька кивнул на стеклянную будку в конце верстака и еще сказал:

— Вон там Оболдуй сидит. Это его конторка. Не пустит он тебя к станку. Колесо заставит вертеть. Убежишь — тоже с городовыми приведут. Не отдавай контракта. Убеги.

— Убеги, — повторили за ним Моргачонок и Размазня.

Степка глядел то на Готьку, то на Моргачонка и Размазню и не знал, на что решиться. Может, и вправду бежать?

И вдруг из стеклянной конторки грохнуло:

— А ну, чего стал? Шагай ко мне!

«Опоздал, — подумал Степка. — Теперь не убежишь».

И он повернул к стеклянной конторке.

Там на высоком табурете сидел тот самый мастер Камкин, что выманил у деда рублевку. Сидел и попивал чай. Жилет у него был по-домашнему расстегнут на все пуговицы.

— Контракт принес? — спросил он и выкатил на Степку свои глазища.

— Принес.

— Давай сюда.

Мастер поставил блюдце с чаем на стол и вытер рукавом пот с лица.

Степка прижал руки к груди.

— А ты меня колесо не заставишь вертеть?

— Колесо? Да кто же это тебе набрехал про колесо? Это тебя — да к колесу! Такого орла! Что ты? Тебя прямо токарем, ленточную резьбу резать.

— Ей-богу, токарем? — обрадовался Степка. И зашарил за пазухой. — Побожишься, что токарем?

— Чего мне божиться! Божба — грех. А мое слово крепко. Я — мастер. Раз сказал — сказал.

Степка вынул из-за пазухи контракт и протянул его мастеру.

— Ну, тогда на.

Мастер расправил ладонью бумагу и принялся ее разглядывать.

— Печать цела… рука приложена… все в порядке.

Он швырнул контракт в ящик стола, и шутки — тоже в сторону.