Читаем Степкино детство полностью

А на пожарных каланчах, на колокольнях сплошным медным гулом гудел набат: «Дон, дон, дон, дон!»

И всю дорогу, пока шли к губернаторской площади, гудел медный набат: «Дон, дон, дон!..»

Полукруглый, каменный балкон губернаторского дома выпятился на площадь своими пузатыми балясинами.

В двух новеньких черно-белых полосатых будках, стоявших по бокам у ворот губернаторского дома, городовых не было. Будки стояли настежь открытые. Ни казаков, ни солдат…

А народ валил и валил на площадь.

Долговязый парень в рваном азяме, тот самый, что про дуру пулю говорил, кивнул на высокий серебристый тополь и сказал ребятам:

— Лезь туда. Здесь потопчут вас. Серьезное дело начинается.

Степка нагнулся, подставил Суслику спину.

— Айда!

Суслик вскочил Степке на спину, и, цепляясь за ветки, спрятался среди листьев тополя.

— Лезь, парень, и ты, — сказал рваный азям. И подсадил Степку на дерево.

Тополь стоял прямо против губернаторского балкона. Степка забрался вровень с балконом, нащупал сук потолще, сел на него и, обхватив рукою дерево, глянул вниз.

По трем улицам, лучами сходившимся к мощеной губернаторской площади, сыпал народ. И, заполнив всю площадь, остановился на тесных улицах тремя черными рукавами, тремя застывшими людскими потоками.

— Губернатора-а! Эмму сюда-а-а! С Эммой желаем говорить! — кричали сотни голосов.

Все глядели наверх, на балкон, на закрытые зелеными ставнями окна губернаторских покоев.

И Степка тоже глядел во все глаза на балкон и слышал, как Суслик тоненько кричал над ним:

— Эмма, выходи!

Вдруг дверь на балкон отворилась и маленький старичок с большой серебряной бородой, выставив вперед увешанную медалями грудь, подошел к перилам. За ним, звеня шпорами, вышли офицеры. В эдакую жарищу, а все застегнуты, все в высоких воротниках. Старичок поднял кверху руку в белой перчатке и пошевелил пальцами.

Шум голосов отбежал от тополя, покатился назад и осел в черноте трех улиц.

Старичок наклонился через перила и сказал не тихо и не шибко, как в разговоре:

— Я губернатор. Свиты его императорского величества генерал фон Эмме. С чем пришли, ребята?

То ли этот обходительный голос так подействовал, то ли слова «его императорское величество», — но только все замолчали. Задрав головы, все глядели на свисающую через пузатые балясины серебряную бороду губернатора. Желтый солнечный свет, не шевелясь, лежал длинными полосками на полу балкона и короткими частыми полосками на перилах.

— Знаю. С горем пришли, — тем же тихим, участливым голосом опять заговорил губернатор. — Великое испытание послал нам господь. Болезнями нас испытует… Будем же уповать на милость божью. Купечество жертвует деньги на больницы. Власти придержащие денно и нощно о народе пекутся… Если обиды у кого есть на начальников, на хозяев, — подавайте жалобы. Лично мне. Господа офицеры, спуститесь вниз, примите жалобы.

И опять ни голоса, ни шороха.

Только офицеры на балконе звякнули шпорами и вскинули руки к козырькам. Все, как один. Будто их всех за одну веревку дернули.

Стоящий впереди других толстый, усатый офицер, с эполетами в бахроме, наклонился к губернатору и что-то сказал — одно или два слова всего. Слов не разобрал Степка со своего тополя, но зато ясно услышал, как губернатор выговорил: «Что-о? Бараки? Полицмейстера Бутовича?» — и круто повернулся к перилам.

— Так вот вы как! Бунтовать? Я вам покажу, как бунтовать. В тюрьме сгною!

И голос у него сразу другой взялся: крепкий, крикливый. Губернатор обвел глазами площадь, топнул каблуком — раз, другой, — а потом застучал часто, дробно, будто гвоздь вколачивал в пол. И гаркнул на всю площадь, как плеткой стегнул:

— На колени! Шапки долой!

Ни звука в ответ. Ни шороха.

И вдруг головы стали клониться. И картузы уже с голов ползут.

Вот-вот на колени брякнутся люди.

И вдруг голос. Один голос на всю площадь.

— Протри глаза, ваше благородие, лето нынче. Не шапки — картузы на нас.

Толпа будто проснулась. Те, что сгребли картузы, снова нахлобучили их на головы. И все разом зашумели, заговорили, закричали:

— Небось барчуков господь не испытует!

— Вашего брата, видать, и холера боится!

— Людей, как собак, хватаете!

— В бараках гноите!

— Зачем народ обижаешь?

— Калмыцкий человек мало-мало кушать нет!

— Чиво смотреть на яво борода!

— Шайтан!

— Сок![20]

И рук, рук вскинулось над головами — как камышовые заросли на ильменях!

И губернатор обе руки вскинул. Сжал кулаки и затряс ими.

Степка видел, как дрожала на его плечах золотая бахрома эполет, как шевелились его седые усы. И вдруг губернатор выпрямился, схватился за шашку, но сейчас же опустил руку и, ни на кого не глядя, ушел с балкона. За ним — раз-два, раз-два — промаршировали офицеры. А внизу уже слышалась команда:

— Стой полк!

— Марш полк!

Степка сунул два пальца в рот и пронзительно засвистел.

Над его головой свистел Суслик.