Читаем Степкино детство полностью

Степка во все глаза глядит на реку. И увидел: по желтой воде плывут Власка с Сусликом и Юрку волокут за собою. Вот оно! Связались с Юркой, он их и подвел. Сейчас Ларивошка их сгребет. Никуда им не уйти. Пропали они теперь.

Вот уже Ларивошка нагнулся к воде и загородил от Степки тучным задом, обтянутым синими штанами, целый кусок реки. Вот выставил руки в широких обшлагах мундира, одной рукой схватил Власку, другой — Суслика и выволок их на песок. Готово!

А Юрку — смотри ты! — ни-ни, не тронул. Узнал ведь Юрку, даром что тот голый. Да Юрку и не трудно узнать. Лицо у него белое, а волосы, точно у девчонки, посередине лба подстрижены.

Ларивошка сгреб одной рукой Власку и Суслика и козырнул голому Юрке:

— Честь имею!..

Юрка сел на песок и начал одеваться. Натягивает на ногу длинный чулочек и даже не глядит на Ларивошку.

Что ему будочник! Он к ним, к Енгалычевым, в кухню на цыпочках заходит. Енгалычихе калоши подает, стряпухе Домне толченый кирпич таскает. Вот он у них какой шелковый!

А будочник, не выпуская Власку и Суслика, подбирает с земли Юркину одежду: куртку, резинки, сандалики. Да не всей рукой подбирает, а пальчиками одними, и подает ему:

— Пожалуйте курточку-с!

— Пожалуйте резиночки-с!

— Пожалуйте сандалики-с!

Вот как вежливо подает!

Нагибается Ларивошка, а Суслик и Власка поневоле приседают вместе с ним — и за курточкой, и за резиночками, и за сандаликами.

«Что же это Юрка не выручает своих приятелей? — подумал Степка. — Да нет, вступился».

— Отпустите! Папе пожалуюсь!

А Ларивошка медовым голоском:

— Не могу-с, ваше превосходительство. Закон-порядок.

— Говорю, отпустите.

А Ларивошка свое:

— Не могу-с. Закон-порядок.

Надел Юрка штанишки, вскочил, ногами затопал:

— Этого и этого мальчика вы не имеете права забирать. Они при мне находятся. Плавать меня учат. Вам понятно?

— Так точно-с. Понятно.

— А если понятно, так отпустите.

— Закон-порядок, ваше превосходительство.

Тут Юрка как взвизгнет:

— Болван! — и опять ногою — топ!

Проняло Ларивошку. Разжал пальцы и выпустил Суслика с Влаской из рук. И нюхательная табакерка из обшлага у него на землю выпала.

Суслик с Влаской — раз, раз — похватали с земли рубахи, штаны и, не одеваясь, не оглядываясь, давай бог ноги. Да, видно, побоялись по берегу бежать — прямо на кручи полезли. Отлогие кручи здесь зыбкие. Суслик проворный, разом махнул наверх, не то что Власка, — тот неуклюжий, неповоротливый, срывается, вниз скатывается. В глине весь измазался.

Вот смехи-потехи!

А Ларивошка все топчется на одном месте, сучит ногами, как муха. Не знает, что ему делать. То волчьим глазом на кручу скосится, то опять на Юрку взглянет. Ага! Побаивается его небось.

— На папашу в гневе походите, ай-ай, как походите!

Не отвечает ему Юрка, а он все юлит, — видно, хочет поскорее Юрку домой спровадить, чтобы успеть еще хоть Власку зацапать.

— Вам бы, Юрий Михалыч, лучше домой пройтись. Кушать вам пора. Нынче мамаша дома, у вас уже отобедали, кофий пьют.

Вот оно! «Мамаша дома». Потому его черти и принесли сюда!

Юрка взглянул на небо.

— А который теперь час? — спросил он.

— Да уж два давно било, сударь.

Юрка схватил пузыри и побежал к мосту. Ларивошка поглядел ему вслед, подобрал с земли нюхательную табакерку и сейчас же кинулся вверх по круче за Влаской. Глина комьями посыпалась из-под его сапог. Да куда там догнать — Власки и след простыл.

Упустил парнишку! Ha-ко вот теперь, выкуси!

Степка поднялся с песка и стал натягивать рубаху. Домой пора. Чего тут еще на пустом берегу делать. Кончилось все. Ничего больше не высмотришь. Сейчас и Ларивошка обратно к себе в будку уберется. Ишь ты, набегался, сердечный, на камышиную кучу присел. Сидит, ковыряет носком камыши, злой, надутый. Зря только сапоги он нынче топтал — всего-то двоих словил, да и тех упустил.

Степка пригладил волосы, оглянулся по сторонам и пошел к мосту. Там он присел у первой сваи — Рахимку подождать. Вон он на пустой реке один с лошадью своей копошится. Тоже, должно быть, домой собрался. В одну руку ведро-щетку взял, в другую поводья и идет себе к мосту. Степка пальцем поманил из-за сваи Рахимку.

Рахимка увидел Степку и сразу прибавил шагу. Но только дошел до камышей, на которых сидел-отдыхал Ларивошка, тот как вскочит, да как рявкнет:

— Этта што! Без моего разрешения купаться? Поворачивай лошадь! Марш в участок, гололобый!

Степка ушам своим не поверил: это он на Рахимку так? За что?

Рахимка и не остановился даже. Должно быть, и не подумал, что это ему кричат. Ведь он не купался, лошадь мыл, чего ему беспокоиться?

Ведет Рахимка лошадь прямо к мосту. Лошадь цокает по влажной глине. Шаги ее ровно и четко отдаются под мостом.

А Ларивошка подбежал к Рахимке, вырвал у него поводья.

— В участок!

Тут только Рахимка опомнился. Вскинул голову на городового, побелел. И сразу на колени перед ним бухнулся.

— Ай, дяденька, атпускай мина. Ны купался я, лошадь мыл. — Елозит по мокрой глине коленями — куда Ларивошка, туда и он — и клянчит: — Атпускай мина, пожалста, атпускай… Ны купался я, лошадка мыл, ны купался, лошадка мыл…