Читаем Степан Разин полностью

Шестеро разинских посланцев во главе с Лазаркой Тимофеевым отбыли на Саратов и на Нижний, а далее на Москву.

День шел за днем, а Разин не торопился на воеводский двор и вроде бы не собирался выполнять обещанное. Зато казаки исправно появлялись в городе, лечились, отмывались в астраханских банях, торговали без удержу, пили и братались с черными людьми.

Наконец Разин появился на воеводском дворе. Князь Прозоровский встретил его на крыльце как дорогого гостя, рядом стояли воевода Семен Львов, дьяк и подьячие, стрелецкие начальники, служилые иноземцы. Разин подошел к крыльцу, поклонился воеводе в пояс, преподнес богатые поминки — ткани, ковер бухарской работы, кубок золотой. Говорил Разин речь, а сам так и впивался глазами в лицо князя. Так вот он каков, воевода Прозоровский, гроза казаков, наместник царя на юге. Высокий, сухой, с седой гривой волос, в седой же бороде.

Другие речи говорили уже в княжеской палате и за столом. Богато угостил Прозоровский атамана, но слова ого были вовсе не сладкими. Многажды говорил князь, чтоб их, казаков, всех поименно переписать, а пушки, которые они взяли с боем на Волге, и в Яицком городке, и Карабузанском протоке, и за морем в шаховой области, товары шахова купчины и всякие пожитки, которые они взяли с бусы на взморье, отдали бы сполна. И еще требовал воевода, чтобы отдали казаки всех полонных людей, захваченных в походе. Степан слушал воеводу, ел, пил, похвалил угощение, посматривал на князя Ивана Семеновича. Все выговорил воевода казакам. Теперь заговорил Разин: «Мы, казаки, бьем челом великому государю и приносим ему все свои вины. А товары, которые мы взяли в бусах и на взморье, отдать никак не можем, потому что те товары у нас, казаков, раздуванены, а после дувану уже проданы и в платье переделаны. А полон мы имели саблею, и многие наши братья за тот полон в шаховой области на боях побиты, поранены и в полон пойманы. И тот полон у нас в разделе досталось пяти, десяти, а иным и двадцати человекам один полоняник. А именной переписки казакам ни на Дону, ни на Яике нигде и никогда, ни по каким казацким правам не повелось, и в милостивой грамоте великого государя того не сказано, чтобы нам быть в переписке и пушки и рухлядь, которые мы в воровстве добыли, отдать обратно. На том тебе, боярин и воевода князь Иван Семенович, все наше казацкое войско бьет челом».

На другой день снова был Разин на воеводском дворе, снова были поминки, угощенья и речи многие, но казаки стояли на своем — переписке не быть и то, что саблею добыто — не отдавать. Когда же воевода послал Разину иноземца, полковника Видероса, и тот повторил старые воеводские требования, то Степан гордо ответил ему: «Иди и передай своему воеводе, что людей переписывать не дам, мы не крепостные, а вольные люди, и пушек не выдам. Что ж, по-вашему, я должен предать друзей своих, которые служили мне верой и правдой. Подожди, полковник, скоро я посчитаюсь с боярином за все притеснения. Ни воевода, ни царь мне не указ!»

Хоть и кричал и ругался воевода после этого, клял Стеньку, вора и бунтовщика, последними словами, но смирился, потому что вся астраханская голытьба молилась на казаков, шаталась, стервенела с каждым днем пребывания их в городе. Каждый приход казаков в Астрахань кончался тем, что на остров, в казацкий стан, сбегал то один, то другой житель. Это были холопы, всякие должники, ярыжки. Хозяева били челом воеводе, чтобы вернул людей, но воевода, боясь народного взрыва, молчал. Пусть же берут свою рухлядь и пушечки да убираются поскорее из Астрахани, а полоняников и товары с бусы пусть шаховы люди сами выкупают. На том и порешили.

Воевода бурлил, а Разин вел себя спокойно, будто все шло как надо. С утра он отправлялся в гости по воеводским дворам, и в каждом был стол, вино. Степан приходил не с пустыми руками, не-с воеводам богатые поминки. Звали его к себе и богатые купцы, здешние видные иноземцы. Воевода Прозоровский и Львов, в свою очередь, приходили к нему в гости на струг. Там на виду у всего города Степан принимал больших людей, потчевал их, одаривал. А потом, когда бояре уходили, казаки чистили их при всем честном народе, а Разин грозил, что доберется он еще до животов этих богатин, пошарпает их.