Читаем Степан Разин полностью

Закончилась беседа выяснением вопроса о Царицыне, сколько до него верст? Имеет ли он укрепления? Каковы они? Выяснилось, что город хорошо укреплен, а его гарнизон усилен казачьими полками, вызванными с Дона; к городу подходили войска генерал-майора И. В. Багратиона из Второй армии. Полковник Цыплетев, царицынский комендант, расставил шесть батарей по берегам реки и на судах. Хотя городское население, часть гарнизона и ожидали с нетерпением и сочувствием прихода Пугачева, принятые властями меры не подавали надежды на его взятие. Донские казаки, за которыми зорко следили местная старшина и центральные власти, в большинстве своем к восстанию не присоединились. Более того, их разъезды рыскали со всех сторон главной армии Пугачева, захватывали в плен отдельных повстанцев.

Правда, Среднее и отчасти Нижнее Поволжье тоже быстро становилось очагом движения. По свидетельству секунд-майора Салманова, перешедшего к Пугачеву, «на походе от Саратова к Царицыну не только что на самой дороге жительства отдавались в его волю охотно, но и со стороны выходили попы с мужиками на поклон с хлебом и солью, становясь на колени, кланялись в землю, просили, как у государя, покровительства».

На полпути между Саратовом и Царицыном Пугачев встретил 19 августа на реке Мечетной донских казаков во главе с полковниками Ф. Кутейниковым, В. Манковым, К. Денисовым и М. Денисовым. Трижды они атаковали восставших, гнали их до орудий. Но и пугачевцы дрались, не уступая, и в конце концов заставили их отойти. Раненый Кутейников попал в плен, и его по приказу Пугачева расстреляли у буерака, но неудачно — сильно раненный, он часа два спустя очнулся и сумел добраться до станицы Качалинской. Из донцов 400 человек перешли к Пугачеву, остальные скрылись в царицынской крепости.

Победа воодушевила пугачевцев, и они 21 августа появились у Царицына. Часов пять длилась с обеих сторон артиллерийская канонада. Но на штурм Пугачев не решился — в дневном пути от города шли части Михельсона. Планы Емельяна, связанные с надеждами на взятие Царицына, рушились — опираясь на него, он хотел идти или на Астрахань и потом на Кубань, или к Яицкому городку для зимовки.

Пугачев прошел мимо Царицына. Находившиеся в его войске донские казаки, в том числе и из тех, которые перешли к нему только что, бежав из Царицына, говорили между собой о «государе», уверяли, что он — их земляк Пугачев, воевавший в Пруссии в чине хорунжего; «конечно, он не государь». Это стало известно по всему лагерю. «От сего самого, — говорил потом на допросе Творогов, — произошло в толпе нашей великое сомнение и переговор такой, что донские казаки недаром отстали; может, узнав злодея, что он их казак, поелику он таким в публикованных указах именован». Стало всем известно также, что под Царицыном какой-то донской казак крикнул с вала Пугачеву:

— Емельян Иванович, здорово!

Правда, тогда он не растерялся. Но все-таки, проезжая в своем лагере мимо земляков, отворачивался на всякий случай, «чтоб они его не узнали». Все это, по словам того же Творогова, привело «нас в такое замешательство, что руки у всех опустились, и не знали, за что приняться». Дело, конечно, не в том, что Творогов и ему подобные вдруг узнали о самозванстве Пугачева. Они и раньше знали или догадывались о том. Именно в эти летние дни им стало ясно, что дело восстания проиграно, и они думали, как выпутаться, спасти себя. Отсюда — «прозрение» Творогова и других будущих изменников, их заговор, который созревал, набирал силы.

После ухода из-под Царицына Пугачев сутки провел в Сарепте. Оставленную колонистами, повстанцы ее разорили. После отдыха двинулись дальше на юг. Здесь «государь» произвел новые назначения: Овчинникова пожаловал в генерал-фельдмаршалы, Перфильева сделал генерал-аншефом, Чумакова — генерал-фельдцейхмейстером, Творогова — генерал-поручиком, Дубровского — обер-секретарем Военной коллегии, Давилина — камергером.

— Бог и я, великий государь, жалую вас чинами. Послужите мне верою и правдою.

Пожалованные опустились на колени, благодарили «императора». Пугачев, предпринимая этот шаг накануне развязки, надеялся, очевидно, еще больше привязать к себе яицких казаков, которым не очень-то доверял, снискать их расположение. Но это была слабая попытка, одна из последних, рассчитанная на то, что как-нибудь, чуть ли не чудом, удастся вырваться из петли, которая затягивалась вокруг него и его сермяжного войска.