Читаем Степан Разин полностью

— Повесить за ноги рядом с братом... — решил он так уверенно, что всем стало совершенно ясно, что одного действительно надо было повесить под ребро, а другого за ноги. — И подьячего на крюк!..

Ларка с величайшим усердием выполнил возложенное на него поручение. Рядом с истекающим кровью Шабынь-Дебеем повис Борис, потом Алексеев, а рядом с Алексеевым, головой вниз, висел меньший из братьев. Шитый подол его светлой рубашечки прикрывал его надувшееся и обезображенное от прилива крови личико... Вороны перелётывали по зубцам стены и с любопытством присматривались к операциям Ларки. Попойка продолжалась...»

(Младшего сына Прозоровского звали не Мишей, и насчёт попойки ничего не известно, но это не столь важно).

По Костомарову, Разин вспомнил о детях Прозоровского лишь перед отъездом из Астрахани:

«13 июля Стенька сидел пьяный в кружале и вдруг призвал есаула и сказал:

— Ступай к митрополиту и возьми у него старшего сына боярина Прозоровского, Бориса, и приведи ко мне.

Вдова Прозоровского, княгиня Прасковья Фёдоровна, после трагической кончины мужа скрывалась в палатах митрополита с двумя сыновьями. Оба звались Борисами. Старшему было шестнадцать лет. Его привели к Стеньке. Стенька сказал ему:

— Где таможенные пошлинные деньги, что собирались в Астрахани с торговых людей? Отец твой ими завладел и промышлял?

— Отец мой никогда этими деньгами не корыстовался, — отвечал молодой князь. — Они собирались таможенными головами, головы приносили в приказную палату, а принимал их подьячий денежного стола Алексей Алексеев с товарищами. Все деньги пошли на жалованье служилым людям. Спроси у подьячего.

Случайно подьячий избежал участи своих собратий. Его отыскали и привели к Стеньке. Подьячий объяснил ему то же, что князь.

— А где ваши животы? — спросил Стенька у Бориса Ивановича.

— Животы отца моего ограбили; казначей отдавал их по твоему приказу, а возил их твой есаул Иван Андреев Хохлов.

Стенька приказал повесить его вверх ногами на городской стене, а подьячего Алексея за ребро на крюке.

— Принесите мне другого сына воеводы! — закричал тогда Стенька.

Второму сыну Прозоровского было только восемь лет. Козаки вырвали малютку из рук матери и принесли к Стеньке. Атаман приказал повесить его за ноги возле брата. Всю ночь висели они. Утром приехал Стенька и приказал старшего князя сбросить со стены, а малютку, отёкшего кровью, чуть живого ещё, приказал сечь розгами и возвратить матери».

Весь разговор Разина с Борисом Прозоровским — выдумка; в документальных источниках об этом ничего не говорится.

У Горького старшего сына не убивали — мысль убийцы о своей матери спасла жертву: «Привели жену Прозоровского, с нею дети, одному 8 лет, другому 15. Разин велит повесить старшего на городской стене вниз головой. Вешают. Мать ползает по земле у ног Разина, он отталкивает её ногою. Закрыл глаза, вздрогнул: пред ним возник образ матери, — опираясь на палку, она стоит на берегу реки, смотрит вдаль. В огромный костёр бросают связки бумаг, Разин ногою и саблей подкидывает их в огонь. Казаки бешено пляшут вокруг костра, горожане тоже. Ползёт на коленях жена Прозоровского, умоляет Разина пощадить детей, он приказывает:

— Высечь и отдать ей. Прочь, баба!»

Даже в народной песне о взятии Астрахани слышен укор:

Правда, в том же сборнике (под редакцией А. Н. Лозановой) жестокость Стеньки объясняется:

Теперь советские мифы. Чапыгин и не думает как-то смягчить сцену — бояре терзали народ, не исключая детей, надо и с ними поступать так же:

«Юноша Прозоровский обернулся к виселице — подьячий, скрючась, держался посиневшими руками за верёвку; на крюке, впившемся в ребро, застыли сгустки крови.

— Видишь?

— Чего мне видеть? Знаю!

— Знаешь, так говори: где казна твоего отца?

— У моего отца казны не было, рухледь батюшкину твои воры-есаулы всю расхитили — повезли в Ямгурчеев! Чего ищешь у нас, когда оно, добро, у тебя?

— Ты княжеский сын?

— Ведомо тебе — пошто спрос?

— Мой род бояра выводят до корени, я ж вывесть умыслил род боярской до земли — эх, много ещё вас! Гораздо вы расплодились, едино как чёрные тараканы в тёплой избе. Гей, повесьте княжеское семя за ноги на стене городовой!

Встал Чикмаз:

— Я, батько, эти дела смыслю, дай княжича вздёрну.

Чикмаз шагнул, обнял юношу и, закрывая его голову большой сивой бородой, сказал:

— Пойдём, вьюнош, кинь чугу, легше висеть, а чресла повяжи ремнём туже: не так кровь к голове хлынет.

— Делай, палач, да молчи!

— Ого, вон ты какой!..