Читаем Степь зовет полностью

Шефтл проснулся весь в горячем поту. Он встал, быстро оделся и вышел во двор. Морозный предутренний воздух отрезвил его, но тоскливая боль в сердце осталась. Чтобы заглушить тоску, он принялся за работу. Отправился в хлев, заботливо убрал стойло, вынес на вилах теплый, дышащий паром навоз, натаскал из колодца воды и напоил кобылу, а потом подсыпал ей сечки в узкое и длинное корыто. Сейчас он, может быть, сильнее, чем когда бы то ни было, чувствовал, как трудно ему будет отвыкать от собственной земли, от собственной лошади… а все-таки придется! Придется, теперь он понял, что по-другому не выйдет.

— Ну, чего ты глядишь на меня так сердито, — сказал он буланой, обнимая ее за шею. — Ешь, курносая, ешь…

Широкой рукой он погладил кобылу по холке, по влажному храпу, расчесал ей гриву и озабоченно осмотрел со всех сторон — не стыдно ли привести такую лошадь в колхозную конюшню?

Из хлева он прошел в занесенный снегом овин и из-под слежавшейся прошлогодней соломы вытащил свою жатку. Вытер пыль, смазал дегтем колеса, подвинтил все гайки — чтоб ничего не болталось. Покончив с жаткой, Шефтл выкатил из дальнего угла телегу и долго смотрел на нее.

Вот на этой телеге он тогда ехал с Элькой…

Дома он застал жену за уборкой. Зелда выносила во двор половики и с увлечением выколачивала их на снегу. Потом она повесила на окно вышитую занавеску, надела на подушки свежие розовые наволочки, застлала топчан ковриком собственной вязки. Шефтл снял с крючков упряжь, висевшую за дверью, — постромки, шлеи, нашильники, уздечки — все осмотрел, мелом до блеска начистил медные колечки, ремни смазал жидким дегтем и сложил в одно место, на скамью под окном.

Было уже за полдень, когда Шефтл, с трудом соскоблив со щек щетину, надел свои залатанные валенки, кожух, заячью шапку и вышел.

Метель стихла, но снег все еще кружил в воздухе, сыпал в глаза. По колено увязая в сугробах, Шефтл добрался до калитки и выглянул на улицу.

«Может, там уже собрались», — подумал он с беспокойством и припустил к клубу.

У входа в клуб он замешкался. Потоптался немного, затем, глубоко вздохнув — даже в груди защемило от морозного воздуха, — открыл заиндевевшую дверь.

В клубе никого не было. Ровными рядами стояли скамейки, за ними — стол, накрытый красным полотном, а над столом, на чисто выбеленной стене, висел плакат, на котором большими буквами было написано:

— Ленин, — тихо, одними губами прочитал Шефтл. Слова на плакате показались ему очень знакомыми. Он уже слышал их когда-то… Да, от Эльки. Именно это она и сказала, когда оба они на его телеге ехали мимо подсолнухов, — что Ленин говорил про него, про Шефтла. А он смеялся над ней, не верил…

В соседней комнате послышались шаги. Шефтл быстро повернулся и вышел. Не хотелось, чтобы люди его увидели, скажут: вот, первый явился… По колена в снегу, он перешел улицу и стал среди кустов в своем палисаднике.

Вскоре он увидел Микиту Друяна и старого Рахмиэла. Медленно, не спеша, они шли к клубу, попыхивая на ходу трубками.

На другом конце улицы показался Димитриос Триандалис, высокий, слегка сутулый, с суковатой палкой в руке, за ним Калмен Зогот и Антон Слободян. Все трое шли гуськом вдоль заборов, прокладывая тропинку в высоком снегу. Гурьба мальчишек, обвязанных башлыками, с шумом обогнала их. Мальчишки нарочно валились в снег, зарывались в сугробы, хохоча выбирались оттуда и снова падали. На улице становилось все более людно. Выходили из каждого дома.

В отдалении Шефтл разглядел Додю Бурлака, Грицко, Шию Кукуя. В одиночестве плелся Риклис, обмотанный поверх тулупа жениным платком. Он махал руками и кричал что-то Хонце, который стоял посреди улицы вместе с Элькой и Хомой Траскуном.

Хома бросил какое-то словцо, и Элька громко, очень громко рассмеялась. Вслед за ней захохотали и остальные.

«Уж не надо мной ли?… — вспыхнул вдруг Шефтл, чувствуя, как у него застучало в висках. — Конечно, надо мной! Теперь только надо мной и смеяться…»

Он сделал несколько шагов и остановился.

«Может, не ходить?» — мелькнула мысль.

Не зная, что делать, он растерянно оглянулся и тут сквозь голые ветки заметил санную упряжку, мчавшуюся по Ковалевскому тракту к Бурьяновке. Через какую-нибудь минуту по улице катили легкие райкомовские санки, запряженные парой горячих белых лошадей. В санях на охапке свежего сена сидел, привалившись к спинке, Микола Степанович Иващенко, закутанный в белый тулуп. Секретарь райкома еще издали узнал Шефтла. Поравнявшись с ним, он сдержал лошадей и приподнял цигейковую шапку.

— Здорово, Кобылец! Куда путь держишь? На собрание? Ну, ну, давай подсаживайся, а то неудобно, может, нас дожидаются.

Одно коротенькое слово: «нас» — а как тепло, хорошо стало у Шефтла на сердце. Блеснув на Иващенко черными глазами, он пробормотал:

— Да тут два шага…

— Ничего, ничего, садись!

Шефтл быстро оглянулся на свой двор, на дом, махнул рукой и легко вскочил в сани.