Читаем Стенка на стенку полностью

И воровскую политику у них проводили не люди с богатым уголовным прошлым, а исключительно выдвиженцы родов – их называли старейшинами. Распоряжения вождей клана не подлежали обсуждению, их выполняли так же беспрекословно, как приказы смотрящего где-нибудь в «чалкиной деревне». Их всех связывали невидимые нити, и как только одному из них угрожала какая-то опасность, удержать остальных не могли ни заборы локалок, ни колючая проволока вокруг заборов.

Возможно, Закир Буттаев со временем стал бы старейшиной рода. Для этого у него имелись все необходимые качества – воля, обаяние и безукоризненная родословная: его предки не ломались ни при царских генералах, ни тем более при партийных боссах. Но судьба распорядилась по-другому: в четырнадцать лет он пошел по малолетке за убийство. Закир прирезал сожителя бабушки, посмевшего влепить ей оплеуху. Причем он не собирался пускаться в бега, искренне считая, что совершил благое дело, и когда в отделении милиции седой капитан с отеческой укоризной поинтересовался: «– Что же ты натворил, сучонок? Зачем человека жизни лишил?» – Закир, не опуская черных глаз, гордо объявил:

– Я заступился за честь женщины.

В этих словах был весь Закир Буттаев, и мало что изменилось в его мировоззрении даже по прошествии двадцати лет. Несмотря на благородную седину, посеребрившую его виски, он оставался все тем горячим юношей, не способным идти на компромисс: если он любил – то пламенно, если ненавидел – то до мышечных судорог.

Волей обстоятельств он невольно стал вникать в сложную систему уголовных понятий. Незаметно для самого себя он не только принял установившиеся на зоне порядки, но сумел вжиться в них и за пятнадцать лет заключения одолел все ступени уголовной карьеры, побывав и «быком», и «пацаном», и «положением», и «паханом».

Тюрьма никогда не признавала национальностей, и в лагерной элите одновременно могли быть азербайджанцы и армяне, татары и русские, а потешу, когда в среде блатных оказался дагестанец, многие восприняли новость равнодушно. Лишь когда Закир проявил себя настоящим вором и на деле доказал, что тюрьма ему мать родная, и законные, отмечая его благие дела перед миром, предложили вступить в воровской орден, весь блатной мир России немного опешил: не бывало еще среди дагестанцев законных воров. И только когда со всех концов России в Пермскую колонию, где Закир отбывал очередной срок, полетели ксивы с одобрением; стало ясно, что он личность в воровском мире весьма уважаемая. Так что ни у кого не вызывало сомнений, что вором в законе он стал вполне заслуженно, хотя бы даже потому, что никто не мог вспомнить единственного случая, когда бы он действовал вразрез с понятиями. О таких говоряг душа у него чиста. Коронация Закира напоминала посвящение в рыцарское братство. Приняв сан коронованного вора из рук самых именитых законных, он обязан был изменить свое прежнее погоняло, и сходняк, где решалась его участь, дал ему второе имя – Большой. Новое погоняло должно было свидетельствовать о том, что с этого дня вор вступает в новую жизнь, которая должна решительно отличаться от прежней. С тех пор его величали не иначе как Закир Большой.

Закир Большой любил называть себя горцем, и совсем не потому, что зачат был на скалистых склонах Кавказа и юность свою провел среди снежных вершин. В горы из плодородных долин, как правило, уходили те, кто не желал идти ни на какие сделки с завоевателями, сохраняя при этом не только традиции отцов, но и их боевой дух.

Своей непримиримостью Закир Большой пришелся по душе русским законным, которые также не терпели банды беспределыциков, шатающихся по ночным улицам Москвы и сеявших сумятицу и разбой. Нет ничего хуже, чем «несанкционированные операции» бандитских групп, когда молодые отморозки в масках налетают на торговые точки и за несколько сотен баксов готовы перестрелять и продавцов, и покупателей. Три года назад на московском сходняке было решено дать Закиру Большому под контроль один из самых «беспредельных» участков Москвы – Центр, где крутились очень большие деньги.

По существу, подобное назначение было весьма серьезным испытанием: но Закир Большой только сдержанно улыбнулся, выслушав решение сходняка, и произнес:

– Харашо, я сдэлаю этот район абразцовым! Если жэлаэтэ, могу в руке принэсти уши асобенно нэрадивых.

Трудно было понять, говорил это Закир всерьез или шутил в духе янычарского аги.