Читаем Стена полностью

Стена

Продолжаем… Итак, на чем мы остановились? Ах, да: приглушенные тона осени. Окна в классе чистые, отдраенные перед началом учебного года, за одну сентябрьскую неделю не запылились, а видно-то сквозь них лишь небо, тусклое, как стираные-перестираные джинсы с заплатами облаков. Каково сказано? Сравнение в духе конца двадцатого века, броское и убедительное, а также лаконичное.

А старик Леднев сказал бы просто: поскучнело небушко. И добавил бы: прости господи…

— Ну ладно, — опять Алевтина, неймется ей, — до звонка пять минут, я вас отпускаю. Только тихо!..

Экое благородство! Хоть пять минут, да наши.

— Бородин, останься.

Не вышел номер.

— Надо ли, Алевтина Ивановна?

— Ну ты и нахал, Бородин! Если я говорю — значит, надо.

— Хозяин — барин, — это уж по привычке, чтобы его слово последним было. А так-то зря к Алевтине цепляться, безвредная она и историю неплохо ведет, интересно…

Сели друг против друга за одним столом, даже коленками стукнулись, создали обстановку задушевности, откровенности, чего там еще? Глаза в глаза, и взгляд проникновенный, он душу юную, как молния, пробьет, та-та-та-та-та-та обыкновенный, та-та-та-та-та-та-та-та не пьет. Экспромт.

— Что с тобой, Игорь?

— А что со мной, Алевтина Ивановна?

— Ты в последнее время стал каким-то рассеянным, остраненным.

Красивое слово — остраненный. А ведь если вдуматься — ничего хорошего. Остраненный — со странностями, сдвинутый по фазе, псих ненормальный. Спасибо, Алевтина Ивановна.

— Спасибо, Алевтина Ивановна.

— За что?

— За слово.

— Не поняла.

— И не надо. Вначале бе слово…

— Интересуешься, что потом будет?

— Да нет, это я так.

— А я интересуюсь.

— Ваше право.

— Что случилось, Игорь? Ты здесь, и тебя нет. На других уроках так же?

— Вам жаловались?

— Пока нет.

— Уже приятно.

— Десятый класс, Игорь, выпускной год. Ты идешь на медаль…

Иду на «вы». Кто кого: я — медаль или она — меня?

— Не волнуйтесь, Алевтина Ивановна, я постараюсь не подвести родную школу, альма-матер, так сказать, куда мы ребятишками с пеналами и книжками…

— Ну что ты за человек, Бородин? Ничего святого…

Что за человек? Да так себе, серединка на половинку,

ученый мальчик-с-пальчик ста восьмидесяти сантиметров от полу. А святого и впрямь ничего… Старик Леднев говорит: святость как и ум — коли бог не дал, так и в лавке не купишь. А что считать святостью? Просфорки, ладан, мощи, со святыми упокой? Пеликан сказал Ледневу: ты, старик, свят непомерно, тебе на щеку наступи — спасибо скажешь… Нет, таким святым быть не хочется. А каким хочется? И хочется ли вообще?..

— Обыкновенный человек, Алевтина Ивановна. Да вы не беспокойтесь, не надо, ничего со мной не деется, просто сообразил, для чего мне голова дана.

— А раньше не знал?

— Раньше я ею ел. А теперь еще и думать начал.

— Лучше поздно… И о чем думаешь, если не секрет?

— Обо всем, Алевтина Ивановна, мало ли о чем. Как надумаю — сообщу.

— Ну иди, Бородин, думай…

Вот и поговорили. Алевтина огорчена: не проникла в душу юноши Бородина, не нашла контакта, сейчас клянет себя почем зря. И вправду зря. Бородин и сам нынче своей души не ведает, она ему — потемки. Бедный-бедный Бородин… Так и заплакать недолго — от жалости к себе. А между тем права Алевтина: год выпускной, а завтра контрольная по физике. Хотя она и несложной быть обещает, однако же подготовиться надо.

Вышел во двор, навстречу — Пащенко, гордость школы, прыгун в высоту, отличный парень, друг и товарищ.

— Чего ты к Алевтине пристал?

— Это не я к ней, это она ко мне.

— Как завтра с физикой?

— А как? Напишем, не впервой.

— Я за тобой сяду, лады?

— Нет проблем, Валера.

— Что вечером делаешь?

— Думаю, — подчеркнул голосом.

Пащенко засмеялся:

— Ты, часом, не подался ли в дзэн-буддисты? Самосозерцание, самоуглубление… Хочешь, мантру подскажу?

Мантра — вещее слово, зацепка для ухода в нирвану.