Читаем Статьи полностью

Так же точно не совсем основательно было бы сваливать всю вину в истории киевских забаллотировок и на молодую партию. Нет достаточных оснований утверждать, что будто бы ею именно внесен в университет и прочно водворен в его совете дух распри и интриги. Киевский университет имел несчастие познакомиться с разъедающею и роняющею его в общественном мнении интригою, когда нынешняя молодая партия еще не действовала, а сидела по разным местам на школьных скамейках. Рожны друг другу стали ставить здесь гораздо ранее люди, легкомыслие которых в нынешнее время их жизни уже не может искать себе оправданий в молодости лет. В пятидесятых годах Киевский университет уже переносил частые страдания от интриг, подрывавших и достоинство совещательных бесед его совета и ронявших некоторых его профессоров во мнении студентов. В начале шестидесятых годов профессорские нелады нередко доходили до крайностей. В это время в Киеве явились профессоры, адъюнкты и отчасти соискатели кафедр, которые, не ладя с советом, стремились создать себе популярность между студентами. В целях приобретения этой популярности завелись панибратские отношения нескольких таких господ с учащимися, разговоры о товарищах профессорах по окончании лекций в аудиториях, застольные беседы о том же самом с студентами за пивными столами в ресторанах и кофейнях — одним словом, пошло в ход искание популярности per fas et ne fas.[199] Рядом с возвышением своего авторитета обыкновенно шло принижение значения, какое имел для слушателя другой профессор; авторитеты свергались, характеры профессоров представлялись в карикатурах, совесть их заподозревалась, поступки получали неблагонамеренные истолкования. Нравы студентов и их отношение к профессорам портились преднамеренно и бесцеремонно. Это недостойное злоречие, пользовавшееся значением “очистительной критики”, эта недостойная игра в “популярничанье” скоро дали свои плоды: профессорам, окритикованным в заседаниях в “шато” или в “аглицкой” кофейне, студенты скоро же начинали свистеть, лаять, останавливать некоторых из них на коридорах и делать им указания, что они мало знают, и тому подобное… Все это было заготовлено и припасено впрок не теми, кого числят ныне в молодой партии. В этой партии действительно есть люди, которые вышли из школы, которая повсеместно вела “очистительную критику” против своих собратий по профессуре, и, может быть, некоторые из этих новых деятелей преемственно продолжают то, что приняли в лета юности от своих популярных в то время руководителей, но… их ли мы главным образом станем упрекать в этом? Платон говорил: “Горе той молодежи, на глазах которой не умели себя вести старцы!” Может, молодые ученики, подняв оружие, которым в их глазах бивались их наставники, далеко превосходят своих учителей и отливают некоторым старым котам мышиные слезки. Дескать,

Но что делать? — таков закон судеб: все совершенствуется, и искусство делать зло и удивлять неблагодарностью подлежит сему же роковому закону. Правда, в вековечной книге сказано, что “ученик не будет больше учителя своего и посланный более того, кто его послал”, но это не касается законов прогресса, и на это некстати опираться тем, кто в свое свежее время выпевал, что

Судьбы совершают свое: юношество, которому внушалось шутя или не шутя, что “профессор Деллен годен лишь для богаделен”, возросло, укрепилось разумом и духом и… зачислило было профессора Деллена “по богадельням”, да так, как оно решило, не сталось. Этот уважаемый Европою полезный и достойный всякого почтения ученый приглашен другим университетом и воспитывает еще одно поколение, которое уже владеет “ошибками отцов и поздним их умом”. Профессор Деллен на закате дней своих, всеконечно, видит в этом новом поколении крепнущее сознание торжества вековечных идей, а те… “изрывавшие ямы ближним своим сами впали в оную” и тем запечатлели созерцающему все это потомству роковой завет, что новому, входящему в жизнь гражданину мира передает разгибаемая перед ним рукою матери старая пропись.