— Положим, — говорил он, — я и должен заплатить, но мне это должно быть доказано не каким-нибудь комиссаром и тремя мещанами, а доказано формальным судом, которому я могу подчиняться. И кроме того, что значит такой приговор: заплатить. Хорошо, если я имею чем заплатить. Пусть берут мой чемодан, и ничего больше. Вот ежели бы на моем месте был бедняк, я полагаю, с ним нечего было бы и толковать.

И все были заняты мозаикой этого вопроса, и около господина Н. постоянно собирались кружки, которые рассуждали о его правах и окружающих неприятностях. Дело, однако, скоро уладилось как-то мирно: город не захотел доводить дело до настоящего суда, так как при этом разговор о дифтеритном случае сделался бы еще более известным, а порешили покончить дело мировой сделкой, по которой г-н Н. должен был заплатить тот счет, который представят дезинфекционные подрядчики. Тем бы дело и кончилось, но тогда вдруг произошло новое событие: г-жа Н., проведя восемь дней в большом нумере отеля, каждый день ходила к болоту, в которое бросили ящик с телом ее ребенка, и на девятый день из этого путешествия не возвратилась. Ее напрасно искали: никто не видел ее ни в лесу, ни в парке; она не заходила ни к кому из своих знакомых, не пила чаю ни в одном ресторане, а просто исчезла, и с нею исчезли чугунные гири, которыми муж ее делал комнатную гимнастику. Ее напрасно искали три или четыре дня, и потом стали высказывать подозрение, что она, вероятно, утопилась в том же болоте — что потом, говорят, и было доказано, но труп ее, поднявшийся будто к поверхности, был снова засосан болотом. Так она и погибла.

Это было происшествие очень замечательное по своему трагизму, по той тишине, с какой все это произошло; исчезнувшая Н. не оставила ни записки, никакого признака своего решения покончить с собою. Г-н Н. возбуждал к себе сочувствие многих; сам он держался очень скромно в холодном и гордом молчании; он говорил: “всего бы лучше мне надо уехать”; но не уезжал потому, что собственное здоровье его было очень слабо и требовало того, чтобы лечебный срок на этих водах был выдержан.

Мое знакомство с ним плохо ладилось: мы, очевидно, были люди несродного характера. Несмотря на то, что я знал семейную тайну, которая должна бы заставить меня относиться к нему с сожалением, он мне казался далеко противнее своей жены, нанесшей ему супружеское оскорбление. Желать сближения с ним я не имел причины, но, по непонятному для меня побуждению, вдруг он удостоил меня внимания и в разговорах, которые между нами завязывались, очень часто и очень охотно касался памяти своей покойной жены.

1890 г.

<ПО ПОВОДУ ОПУБЛИКОВАНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО БЮДЖЕТА>

С.-Петербург, четверток, 1-го февраля 1862 г

Многознаменательная весть, придавшая особенное значение первым дням текущего года, в котором отечество наше готовится торжествовать свое тысячелетие, конечно, успела уже теперь облететь всю Россию по телеграфным проволокам. Высочайшая воля об опубликовании государственного бюджета теперь уже ни для кого не тайна.

Замечательно, что два величайшие события, совершившиеся на русской земле со времен великого земского собора XVII столетия, именно первоначальные рескрипты дворянству о образовании губернских комитетов для обсуждения крестьянского вопроса и нынешнее высочайшее повеление о обнародовании государственного бюджета на текущий 1862 год доведены были до общенародного сведения не чрез основной орган гласности, посредством которого правительство обыкновенно входит в общение с народом, не чрез “Сенатские ведомости”, а простым, исключающим идею о формальности и обрядности, но более верным и более быстрым путем обыкновенной газетной публичности.

Сама по себе государственная роспись — дело не новое: государственный бюджет всегда составлялся у нас министерствами, и путем, указанным в I томе “Свода законов”, в главе об учреждении министерств, всегда вносился на высочайшее усмотрение. Но дело в том, что в прежнее время бюджет этот редко имел ту степень строго научной обработки вопроса, с которою не стыдно показаться в люди, на всеузрение целого народа.