К счастию, тут же появился брат г-жи Банн, пробрался сквозь толпу до своей сестры и обратился к неизвестному господину, не перестававшему повторять свое обвинение против г-жи Банн, с вопросом: чего он хочет от его сестры? В ответ он получил громкое и грубое приглашение следовать вместе с своею сестрою в съезжий дом Рождественской части, куда они и отправились под конвоем толпы. Двое патрульных казаков, которых они встретили по дороге и которым неизвестный господин хотел передать г-жу Банн и ее брата, оказались настолько умны, чтобы, вопреки его желанию, не отпустить его самого, а заставили его тоже явиться в часть. Между тем частный пристав оказался менее понимающим свои обязанности. Едва наш, до сих пор неизвестный, объявил, что он тафельдекер при дворе Е<го> В<еличества> и что его фамилия Афанасьев, как частный пристав остался совершенно доволен подобным объяснением и отпустил г. Афанасьева на волю, а г-жу Банн и брата ее отправил в их квартал для удостоверения в личности. Если бы не г. Банн, подавший на имя г. военного генерал-губернатора прошение о более правильном исследовании: по какому праву наш почтенный тафельдекер объявил г-жу Банн поджигательницею и тем самым выставлял ее жизнь на опасность, то вся эта возмутительная история кончилась бы, вероятно, более ничем, как болезнью, причиненною теперь г-же Банн страшным прожитым ею часом!..

Этот факт доказывает, как нельзя яснее, совершенную необходимость устройства охотницких команд.

Мы очень, очень рады, что наше предложение встретило такой сильный отголосок между купеческим населением Петербурга. Мы сегодня получили известие, что в одном Гостином дворе уже более осьмидесяти приказчиков и конторщиков изъявили свою полную готовность вступить в подобную команду и собрать деньги, которые могут понадобиться на покупку необходимых орудий и на самое устройство команды. Ясно, что соединило гостинодворцев, а именно: полное сознание общей опасности и недостаточности мер для ее предупреждения или прекращения. Мы надеемся, мы почти уверены, что высшее полицейское начальство воспользуется этою всеобщею готовностию и направит ее к достижению одной цели, извлечет пользу для города из недавно постигших его бедствий.

В заключение мы не можем не упомянуть еще об одном факте, столько же ясно доказывающем готовность гостинодворских купцов прийти на помощь своим погоревшим соседям Щукина и Апраксина дворов. С разрешения г. военого генерал-губернатора, они организовали вспомогательную кассу в пользу приказчиков и конторщиков, пришедших в бедственное положение от бывших в последнее время пожаров. Нас просили известить публику по этому поводу, что добровольные приношения в эту кассу принимаются у ейского 1-й гильдии купца Белоусова, петербургских 2-й гильдии купцов Кунста и Бобренкова. С радостью исполняя эту просьбу, мы можем только жалеть, что, по собственному его желанию, мы не вправе объявить фамилию деятельного купца, которому принадлежит мысль устройства этой кассы и который успел так скоро привести свой план в исполнение. У нас подобные примеры так редки, что мы с особенною радостью встречаем всякий новый пример пробуждения общественной деятельности в нашем купеческом сословии.

ПЛЕННИК В ГАРЕМЕ

(Приключение в Египте)

Многими замечено, что свет, никого не спросясь, пошел довольно с давних пор наизворот. Это отчасти и справедливо: “как посравнить, да посмотреть век нынешний и век минувший, — свежо предание, а верится с трудом”. Если вы, благосклонный читатель, помните, что было писано про гаремные нравы княгинею Бельджойзо и другими счастливицами и несчастливцами, изучившими жизнь и тайны гаремов, то вас должно, приятно или неприятно, удивить, что и там, в этих очарованных темницах красоты, век нынешний — совсем не то, что век минувший. Предлагаемый рассказ есть повествование о приключениях одного юного сына великой Германии в арабском гареме. В этом приключении араб, оскорбленный бледным немцем, соблазнившим его Фатьму, менее всех напоминает яростию Рауля с синей бородою, а в нем сказываются порою то Локуста, то тот италианец, что — изобличив свою жену в измене, с тех пор, посещая ее спальню, оставлял всякий раз червонец под изголовьем жениной постели, пока это не убило женщину; то он является Картушем и Рокамболем, потом “благонамеренным” героем Беранже, — парижским или петербургским чиновником, готовым всем служить карьере “спиною, честью и женою”, и наконец (допуская всериоз или в шутку спиритскую теорию перевоплощения) в этом арабе, сдается, живет дух того тургеневского жида, который поставлял свою красавицу дочь в лагерь, а сам дрожал под стенкою шатра, чтобы девичьею красою не распорядились дерзче, чем положил он.