Домашний летописец думает, “что женщина не может быть типографским наборщиком”. С этой последней фразой мы, пожалуй, и согласны, но не видим никаких непреодолимых преград сделать из нее “отличную типографскую наборщицу”. “Русское слово” указывает на периодическую беременность женщин как на обстоятельство, служащее окончательной помехой к применению женского труда к типографскому искусству. “Стоять перед кассой по 8-ми и 10-ти часов в день беременной женщине, — говорит Домашний летописец, — нет никакой возможности”. Но ведь нет никакой необходимости, чтобы женщина стояла перед своей кассой. Конечно, Летописец помнит, что в первой нашей статье по этому вопросу мы объяснили, что в типографии женщины работают сидя, и поэтому прибавляет: “Чтобы избежать этого неудобства, типография “Северной пчелы” попробовала устроить кассы, из которых можно было бы набирать сидя. Но этот способ не удался и едва ли когда удастся”. Не знаем, откуда “Русское слово” почерпнуло это сведение, но во всяком случае не из женского отделения типографии. Мы просим г. Летописца пожаловать туда в любой буднишний день между 8 часами утра и 6 или 7 пополудни, и он легко убедится, что, напротив, этот способ удался вполне, и если он (то есть г. Летописец) потрудится вслед за тем взглянуть и в мужское отделение типографии, то он найдет этот способ принятым и некоторыми из мужчин. Что же касается аргумента о беременности, то он столь же относится к кухаркам, швеям и деревенским бабам. Все эти женщины занимаются своими работами, гораздо более утомительными, в особенности кухарки, чем труд набора, иногда до седьмого и даже до осьмого месяца беременности, и еще никому не пришло в голову объявить женщин по этому поводу неспособными быть кухарками и швеями или заниматься хозяйственными и полевыми работами. Предлагает же “Русское слово”, и это совершенно справедливо — заменить гостинодворских тунеядцев женщинами. Но мы не видим, почему для беременной женшины должно быть легче ходить 8 или 10 часов по магазину, снимать материи и платья и ящики с кружевами и ленточками с высоких полок, чем сидеть все это время на одном стуле и набирать букву за буквой из стоящей перед ней кассы. Впрочем, положим даже, что в последние три месяца беременности женщина неспособна заниматься типографской работой. Так что же из этого? В тот год (и это далеко не каждый год), в который женщина забеременит, она потеряет три месяца (и мы нарочно взяли максимум) своего рабочего времени. Ведь это ей нисколько не мешает заниматься типографской работой в остальные девять месяцев этого года. Да наконец, хотя бы даже ни одна беременная женщина и ни одна женщина, имеющая в виду забеременить, не могли быть наборщицами, то это все-таки не доказывало бы еще ничего против применения женского труда к типографскому искусству. Если допустить противное, то мы совершенно логическим путем дойдем, пожалуй, до того заключения, что не должны существовать и кормилицы только потому, что не всякого возраста женщина и не все женщины вообще могут кормить грудных ребенков. Чем же беременность целых тысячей женщин может мешать хоть нескольким десяткам или сотням девушек заниматься типографским набором до своего замужества, или стольким же вдовам заниматься тем же после смерти их мужей? Такие вопросы достаточно поставить: они решаются сами собой.

Последний аргумент, приводимый Домашним летописцем “Русского слова” против женских типографий, действительно забавен. Он говорит: “Между тем как мы открываем свои типографии для женского труда, Америка изобретает наборные машины, которые должны заменить человеческие руки. Если только это изобретение осуществится и примется практически, тогда женщина окажется совершенно ненужной работницей в типографии. Экономические расчеты разом уничтожат все филантропические тенденции, и женский труд должен будет искать новых исходов”. Стоит только г. Летописцу вспомнить, как немногие русские типографии снабжены паровыми машинами, несмотря на давнишнее уже применение пара к печатному искусству; стоит ему только подумать о том, сколько еще, по всей вероятности, пройдет веков, прежде чем швейная машина (также открытая уже довольно давно) не заменит собой иглы в руке швеи; стоит ему только подумать обо всем этом, чтобы убедиться во всей ничтожности своего последнего аргумента. Он действительно до того ничтожен, да и сам автор употребляет его скорее в виде заключения вопроса, нежели настоящего аргумента, что мы, вероятно, оставили бы его без внимания, если бы не употребленное при этом выражение “филантропические тенденции”, по поводу которых мы желали бы сказать несколько слов. Недостаток времени и места не позволяет нам сделать это сегодня, но мы обещаем нашим читателям возвратиться на днях к одинаково интересному и важному вопросу о практическом применении женского труда к типографскому искусству.

НИКОЛАЙ ГАВРИЛОВИЧ ЧЕРНЫШЕВСКИЙ В ЕГО РОМАНЕ “ЧТО ДЕЛАТЬ?”

(ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ “СЕВЕРНОЙ ПЧЕЛЫ”)