Читаем Старый дом полностью

– Не рычи, женщина! – Кравцов взял в руки картуз, ковырнул ножом изнаночный шов засаленной подкладки и вытащил сложенную в несколько раз ткань. – Вот, глядите!

В крайнем нетерпении доктор выбрался из-за стола, поправил пенсне и вперился в развернутое парнем гобеленовое полотно…

…Грозовое небо. Сполохи зарницы освещают старый погост с торчащими из земли каменными надгробиями и белую часовню, чей покатый купол венчает православный крест. Ложные оконницы по обеим сторонам арочной двери. В нишах – преклоненные фигуры монахов в длинных одеяниях, в руках – лампады с мерцающими свечами. Одна створка двери приоткрыта. Кто-то выглядывает из нее, но кто – не разобрать, лишь неясная тень, прошитая сиреневой нитью, падает на белокаменную ступень. На темном надгробии, что ближе к часовне, будто заплатка, круглая монетка желтыми стежками отмечена, а те могилы, что далее – в тумане белёсом тонут…

– Мрак какой-то, – прошептала Алимпия.

– Не то слово, – буркнул Егор.

Карл Натанович приложился пятерней к часовне и печально вздохнул.

– Дядя, вам знакомо это место? – тут же спросила Липа.

– Н-нет, но вот автор… – замялся он, – видишь эти маленькие буковки – «эн» и «бэ» – в правом углу?

– Вижу.

– Инициалы Наталии Брукович. По правде говоря, мать твоя, Липушка, не большая мастерица была по части ткачества, но вышивать любила. Как сейчас помню: заглянул к ней однажды по врачебной необходимости, проведать, не отошли ли воды, а она сидит себе на полу и между схватками иглой в пяльцы тычет. Спросил, что ж такого важного мастерит – не ответила. Фартуком работу прикрыла, да глазами на дверь указала, – почти взаправду всхлипнул доктор.

– Вот что, дядечка, – строго сказала Алимпия, – поздно лить горькие слезы по покойникам, надо думать о живых. Так что это за место, как думаешь? – Она указала глазами на гобелен.

– Гм, – призадумался доктор, возвратившись за стол, но присаживаться на пуфик не стал. Положил перед собой папку и начал медленно его листать. – Да, да… были тут вирши одни… такие же мрачные, как и полотно это… сейчас, сейчас…

***

Уже добрых полчаса Карл Натанович рылся в папке.

Набравшись терпения, Алимпия с дивана равнодушно наблюдала, как он слюнявил пальцы, переворачивал страницу и подолгу вчитывался в каждый документ, будто видел его впервые.

Нетерпелив был только Кравцов. Он расхаживал по кабинету, задрав голову, и разглядывал на потолке лепнину, а когда наскучило, уселся рядом с ней и сказал:

– Есть охота. Может, хоть хлеба кусок притащишь?

– Потерпи немного – дядечка уже заканчивает, – ответила Липа, – да и Катерину звать не хочу, путь лучше за Андрюшкой приглядывает.

– А мужик твой и рад, небось, таким приглядкам?

– Ерунду не мели! С сыном она нянькается, а муж на работу давно ушел.

– А чего попрощаться не заглянул?

– Чтоб разговору не мешать.

– Понял – не дурак. И когда вернется?

– А тебе зачем?

– Дык и не зачем вовсе, – ответил Егор, пожав плечами, – просто так спросил, чтоб не молчать.

– Тогда, может, скажешь, куда вещицу чужую дел?

– Какую еще вещицу?!

– Такую вещицу, – передразнила Липа, – с желтым камушком.

– Тут вот какое дело… – сказал Кравцов, почесав затылок. – Не взял я ее с собой, схоронил по-быстрому, мало ли что… вдруг шмон начнется или еще чего.

– Где схоронил?

Оглянувшись на дверь, Егор придвинулся ближе и выдохнул ей в самое ухо:

– В доме, на дверном косяке.

Алимпию немедленно бросило в жар. Тонкая сорочка под шерстяным платьем неприятно прилипла к телу. Тугой корсаж еще плотнее стиснул ребра, затруднив дыхание.

– Надо воротиться, как стемнеет, – прошептал он, не заметив охватившей ее паники. – Пойдешь со мной?

Вцепившись в глухой ворот платья заледенелыми пальцами, она в отчаянии рванула ткань. Верхняя пуговица отлетела, ударив по носу белобрысого недотёпу. Стыдливо чертыхнувшись, тот скоренько сдвинулся на край дивана.

Липа в изнеможении прикрыла веки: …маленькая кроха на руках отца… желтый леденец на палочке зажат в ее кулачке… она тянет его в рот, но отец отбирает… «Глупыш, – смеется он, – это же не конфета…»

Успокоившись, она исподтишка взглянула на Егора. Тот, свесив руки между колен, обиженно сопел, уставившись в пол.