Читаем Старьевщица полностью

Побыстрее отогнав от себя эти мысли, он постарался переключиться на что-то более позитивное. Он попытался думать о маме, вспомнить ее, представить ее образ, но это у него никак не получалось. Виделось что-то такое смутное, туманное, расплывчатое — и все, на удивление, крайне неприятное. Вот они вдвоем осенним вечером идут домой из детского сада. Резко похолодало, лужи затянулись тоненьким хрупким ледком, и маленькому Андрею ну просто нестерпимо хочется остановиться у каждой лужи и постучать по ней резиновым сапожком, ломая этот новенький лед на мелкие осколки. Он отстает от матери, с размаху бьет ногой по луже — лед неожиданно легко проламывается, а под ним оказывается неожиданно много воды, она грязным фонтаном взлетает из-под его ноги, густо забрызгивая и его, и маму. И мама раздраженно кричит на него, ругает какими-то обидными словами, отвешивает затрещину и, больно сжав в руке его пальцы, тащит за собой… Или другое воспоминание, о темном зимнем утре, когда сон так сладок и так хочется хоть немного, самую капельку, еще поспать… Мама настойчиво будит его, потому что уже пора в школу, но ему настолько неохота вылезать из теплой постели, что он притворяется, будто не слышит ее ворчания и окриков. И тогда мать рывком ставит его на ноги, бьет по спине мокрым холодным полотенцем и волочет за ухо в ванную, оцарапав щеку острыми ногтями… Вспомнился и еще один случай, уже из юности. Ему пятнадцать, он уже учится в техникуме и собирается на очередное свидание с девушкой. На нем его гордость — новенькие джинсы «Wrangler», первые в его жизни фирменные джинсы, купленные у спекулянтов на самостоятельно заработанные деньги, просто бешеные деньги — сто рублей. Перед уходом он заскакивает на кухню, где мама печет пирожки с мясным фаршем и луком.

— Погоди, не убегай голодным, съешь хоть один пирожок на дорожку, — говорит мама. На столе перед ней — большое блюдо, покрытое старым дырявым полотенцем.

Андрей торопливо хватает с блюда один пирожок, разламывает его, но тот оказывается таким обжигающе-горячим, что он невольно роняет его, и вывалившаяся начинка попадает аккурат на новенькие джинсы, оставив на них здоровенное жирное пятно. Это просто катастрофа! Как же он орал тогда на мать! Но и она не молчала, тоже кричала в ответ, что он эгоист, думает только о себе и какие-то сраные джинсы ему дороже родной матери…

Да, только такого рода воспоминания роились в его голове, пока он сидел у мусорной кучи на кладбище. Но при этом восстановить в памяти яркий образ матери никак не удавалось. Возникали лишь отдельные фрагменты мозаики — пронзительный, срывающийся на визг голос, когда она на него кричала, некрасиво выбившиеся из жидкого пучка прядки волос, черные войлочные ботинки «прощай, молодость!», замызганный серый болоньевый плащ, в котором она ходила вплоть до холодов, торчащие из-под одеяла желтоватые пятки… Эта ее привычка всегда высовывать ступни из-под одеяла почему-то ужасно раздражала его. Не меньше, чем ее манера, говоря о еде, постоянно употреблять уменьшительно-ласкательные суффиксы — не хлеб, а хлебушек, не лапша, а лапшичка, не мука, а мучка, огурчики, сметанка… Тьфу ты, до сих пор аж передергивает, как противно!

На дорожке, совсем рядом, вдруг раздались чьи-то шаги, Андрей был даже рад, по крайней мере, это хоть на миг отвлекло его от неприятных раздумий. Но вот того, что на кладбищенской тропинке вдруг покажется Старьевщица, одетая в черные брюки, темно-лиловую блузку и такого же цвета туфли на высоких шпильках, он никак не ожидал. Зато она, очевидно, изначально настроилась на встречу с ним, поскольку не выразила никакого удивления, увидев его, а уверенно подошла и присела рядом — прямо в шелковых брюках на грязную землю. И это совершенно не понравилось Андрею, уж кого-кого, а вот ее-то он сейчас совершенно не хотел видеть.

— Зачем ты пришла сюда? — недружелюбно буркнул он. — Я тебя не звал.

— Чего ты бесишься? — хмыкнула она в ответ. — Из-за того, что цветы испортили костюм? Подумаешь, велика ли важность! У тебя теперь столько денег, что ты можешь не только каждый день, но даже каждый час покупать себе по самому дорогому костюму в лучших бутиках Англии, Франции или Италии.

— При чем здесь костюм? — возмутился он. — Дело не в этом. Я злюсь совсем не поэтому.

— А почему же? Может быть, ты мне расскажешь об этом? — вкрадчиво поинтересовалась она.

— Я хочу вспомнить маму…