После короля слово взял старейший из крестоносцев, граф де Туле. Именно он предложил разделить земли Ливана на две части, одну из которых отдать Бертрану Тулузскому в ознаменование бесспорных заслуг его отца, а вторую – графу Гильому Серданскому, заслужившего право на собственное владение многочисленными победами, одержанными во славу Христа. Предложение было разумным и справедливым, а потому его поддержали почти все присутствующие, за исключением провансальцев. Последние ждали, что скажут по этому поводу их вожди. Граф Серданский готов был принять предложение графа де Туле, но настаивал на том, чтобы раздел земель завершили заранее, до того, как они с благородным Бертраном подпишут договор. По этому случаю между провансальцами возник спор, едва не закончившийся дракой. Королю Болдуину пришлось сказать по этому случаю свое веское слово. Он сам разделил спорные земли. Северная часть вместе с Тортосой и Аркасой отошла Гильому, а южная – Бертрану. Последний счел себя обделенным и, по мнению многих, у него на это были серьезные основания. Конечно, граф Тулузский получал Мон-Пелери, которым так жаждал обладать. Он получал Джебайл, но вместе с могущественным вассалом фон Рюстовым, не склонным, похоже, считаться со своим сюзереном. И это все, если не считать многочисленных городков, сел и укрепленных замков.

– Ты забыл о Триполи, благородный Бертран, – напомнил графу Тулузскому король.

– Но город еще не взят!

– Он падет в ближайшие дни, и тому порукой королевская честь.

Разумеется, Бертран не поверил Болдуину, но, к сожалению, почти все бароны были на стороне короля. И графу Тулузскому ничего другого не оставалось, как согласиться с решением, вынесенным советом самых знатных мужей Святой Земли.

Вернувшись в свой шатер, Бертран дал волю, душившей его ярости. Град упреков посыпался на шевалье свиты и особенно на склоненные головы Годфруа де Сент-Омера и Огюста де Авена, поскольку это именно они дали графу нелепый совет. Помощи от короля Болдуина он так и не дождался, зато лишился самых плодородных своих земель.

– Триполи покроет все наши убытки, – попробовал утешить расстроенного Бертрана шевалье де Сент-Омер, однако граф в его сторону только рукой махнул.

Выпроводив шевалье из шатра, граф Тулузский погрузился в глубокую задумчивость, из которой его вывело осторожное покашливание барона де Авена.

– Ты видел, как он улыбался? – сдавленным голосом прошипел граф. – Негодяй!

– Все еще можно поправить, – вздохнул Огюст.

– Каким образом? – насторожился Бертран.

– Одним росчерком пера, – спокойно ответил барон и положил на стол перед графом лист бумаги.

Благородный Бертран долго и тупо вчитывался в текст, пытаясь найти в нем хоть какой-то смысл, наконец он оторвал глаза от жалованной грамоты и пристально посмотрел на Огюста:

– Это те самые люди?

– Да.

Бертран взял гусиное перо, обмакнул его в голову бронзового льва и быстро подписал дарственную, которая оборачивалась смертным приговором для человека, близкого ему по крови, но ненавидимого всей душою.

Гильом Серданский был убит вечером следующего дня, при весьма странных обстоятельствах. Он попытался разнять оруженосцев, затеявших ссору у его шатра. На помощь графу сбежались десятки помощников. А когда задир, наконец, растащили, то обнаружили лежащего на земле несчастного Гильома с ножом в груди. Ему нанесли только один удар, зато точный – прямо в сердце. Граф Серданский умер почти мгновенно, не назвав имени своего убийцы. Прибежавший на шум Гаспар де Теленьи не смог пробиться к телу Гильома, которое тут же окружили преданные люди. Лучше бы они проявили свою расторопность чуть пораньше.

– Все кончено? – спросил Теленьи у стоящего рядом шевалье.

– Он мертв, – подтвердил тот.

– С кем имею честь?

– Ролан де Бове, – вежливо отозвался незнакомец. – Рад познакомиться с земляком даже при столь печальных обстоятельствах.

Глава 4 Возвращение даиса.