Читаем Старая девочка полностью

По обычаю, она разрезала на нем одежды и, обмыв его больше своими слезами, чем водой, надела новые, те, что остались от ее отца. В тот же день, так в их деревне было принято, его должны были положить в землю. Перед тем, как везти Емелю в церковь отпевать, она еще раз всего его отерла живой водой, но он не задышал. После панихиды, уже на погосте, где она сама долго рыла могилу, наконец закончила и, чтобы попрощаться с возлюбленным, открыла крышку гроба… он от ее поцелуя вдруг очнулся и слабо-слабо застонал. Сначала Авдотья не поверила своему счастью, вскрикнула, отпрянула, а потом, когда поняла, что это ей не мерещится, принялась его обнимать, целовать, да так крепко, что едва снова не отправила на тот свет.

В том же гробу она повезла Емелю домой, и пока они ехали, думала, что, раз Господь сотворил чудо, вернул ей ее суженого, все у них теперь будет хорошо. И дети пойдут, и хозяйство, и жить они вместе будут долго и счастливо. Думала она это, мечтала и совсем запамятовала, что в их краях есть такое поверье: если какой священник отпоет живого, чтобы его грех замолить, этого отпетого надо порешить как можно скорее, иначе двенадцать попов по окрестным селам обязательно в тот же год погибнут. Совсем не помнила она об этом, а на второй день, когда Емеля один в избе остался, лежал, дремал, и вправду явился их священник с длинным ножом. Прокрался в горницу, замахнулся, но Емеля, хоть и слаб он был еще очень, руку его перехватил и после долгой борьбы попа его же собственным ножом заколол.

А дальше почти год остальные одиннадцать попов, что боялись за свою шкуру, пытались его убить, он же как мог защищался. На тропах, по которым он ходил, они рыли глубокие ямы, утыкая дно острозаточенными колышками, устраивали разнообразные засады, ловушки, где приманкой для Емели оставляли самых слабых из своей среды. Однажды трое попов сговорились с местным помещиком, у которого была свора сибирских волкодавов, два дня они не кормили собак, а потом, когда Емеля поутру вышел из избы до ветру, на него их натравили. Еле-еле он тогда ушел, но все-таки ушел и, сделав круг по мелкому березняку, вывел собак прямо к церковной паперти, где псы тех трех попов и разорвали на части. Эти были последние из двенадцати, больше жизни его никто не искал, но он уже так ненавидел их братию, что с той поры сделались они все для него будто кровники.

Сказка о Емельяне Ярославском была как бы пробой пера, главную же ставку Вера делала на другую — о Ленине. Если бы, как она надеялась, ей до переезда в Саратов здесь, в Грозном, удалось ее закончить, она могла бы уже обе послать в Кремль и поставить перед партией вопрос о продолжении этой работы. Ясно было, что написание былин о всех выдающихся деятелях революционной России — дело не одного человека.

Название былины о Ленине “Свое взял, а не чужое похитил”, в общем и целом сюжет были у нее готовы давно, но доделать эту работу ей по разным причинам никак не удавалось. Сюжет был незамысловат. В свое время ее поразили поморские предания о Петре I — староверы, считавшие его антихристом, говорили, что, когда царица Наталья родила Алексею Михайловичу дочь, родные вместе с Матвеевым подменили ребенка, положив в колыбель вместо девочки немчонка — Лефортова сына. Примерно так же было и в Верином сказании.

Жена Александра III Мария Федоровна вывезла из Германии, откуда была родом, свою любимую фрейлину и молочную сестру, некую Гретхен, настоящую ехидну. Они с Гретхен были похожи, но та и поумнее и покрасивее, будущая императрица восхищалась ею с детства. Восхищалась тем, как она пела, как танцевала, как была грациозна и остроумна, а главное — как понимала людей, их тайные помыслы и намеренья.

Друзья не однажды предостерегали Марию Федоровну насчет Гретхен, но она и слышать ничего не хотела. Не послушалась она и своей матери, которая буквально молила ее не брать Гретхен с собой в Россию; она отвечала, что в Петербурге, где на первых порах будет совсем одинока и по незнанию наверняка много раз ошибаться, попадать впросак — а ведь каждая из этих ошибок может в одночасье скомпрометировать ее в глазах мужа — без верной и преданной подруги она пропадет. Матери на это возразить было нечего. Как же Мария Федоровна была не права! Через три месяца после того, как она приехала в Петербург, Александр III сделал Гретхен своей не любовницей даже, а настоящей женой, о законной же супруге он и думать забыл.