Читаем Стар и млад полностью

— Не знаю, чего мать заехала на Камчатку. Может, кто ей сказал, что там прожить легче. Или написали. Мы под Уфой жили. Я еще пацан был. Уже на Камчатке в школу пошел. Мать там продавщицей устроилась. Жили, все нормально. Она вышла замуж за боцмана с сейнера. Не то чтобы замуж, а так. Ну, мне что: пожалуйета. Она ничего, и я тоже. А потом он начал меня помаленьку бить. Боцманюга. И уже, значит, во вкус вошел. Я терпел, конечно — пацан. Наконец, думаю, все. Он уже совсем распоясался.

Я себе судно приглядел в порту, ну конечно, не очень большое, а так, среднее. Отваливать они собрались, я забрался, никто не заметил... И сразу с глаз долой, спрятался. А в море уже — все. Меня ссадить некуда. Остался за юнгу. Одиннадцать лет мне было.

Четыре года отплавал юнгой. К матери ни разу не заходил.

А потом уже захожу, она говорит: «Оставайся, живи». Я говорю: «Нет. Хватит. Поеду в центр». У меня уже и деньги свои завелись, и шмутки. Решил подучиться.

Во Владивостоке списался с судна. Сел на московский поезд, еду, сам не знаю куда. Билета не брал, в еде себя тоже ограничивал, хлеб покупал, а больше ничего. Вот так еду, и с одним солдатом демобилизованным разговорились. О том, о сем, слово за слово. Оказалось, он мне двоюродный брат. «Поедем, говорит, ко мне, у нас дом, и все». Как раз под Уфой живет. Рудник у них там. Я устроился на разные работы, в вечерней школе сдал за семилетку, как раз в Уфе в Горный техникум был недобор, меня туда и приняли. После техникума — на шахту. И откатчиком поставили. Вагонетки гонять. По специальности, говорят, работы пока предоставить не можем. Ну, а я уже маленько начал понимать, что к чему. На пятки себе наступать никогда не позволял. Ладно, говорю, если не можете продоставить, я буровиком пойду. А потом еще крепильщиком работал, взрывником, электромонтером, бригадиром был. Дошел до начальника смены. А тут как раз призвали в армию.

Спрашивают, кто хочет во флот? Мне это дело уже не новое. Вроде даже и соскучился по морю. Ладно. Повезли нас во Владивосток. Там только разместили в казармах, еще обмундирования не выдали, по городу свободно шатались, у кого еще деньжата не все пропиты... Тут как раз утром майор с голубыми петлицами, авиационный, пришел, нас построили: «По порядку рассчитайсь...» Сорок человек в авиацию срочно потребовалось, на аэродромные работы.

Я как раз сороковым и оказался. Замыкающим. Повезли нас обратно на запад. Конечно, до Москвы не довезли, но и Тихого океана уже не видать. Выучился на радиста. Четыре года на аэродромах морзянкой заведовал...

Вильке двадцать семь лет. Студент первого курса Горного института.

Сереге двадцать девять. Он рассказывает больше о своей поездке в город Никель на базу экспедиции. Он туда съездил один раз за лето, деньги получал, рассказов хватило надолго. Примерно такие рассказы:

... — Я, значит, прихожу, у меня с собой бутылка «Столичной», бутылка коньяку пять звездочек, и бутылка минеральной воды «Полюстрово». Он мне говорит: «Много ты пьешь, Шанягин». А я ему: «В пределах полярной надбавки, кацо. И больше ни грамма». Выпили. Мало. Идем в ресторан. Он лег и лежит. Я его взял, отнес на базу, уложил слать. Все-таки четыре километра. И притом в гору. А в нем пудов пять. Это я один раз за сезон выпил. А ему каждый день приходится. Профессионал. Да. Уложил его — и бегом вниз. А то ресторан закроют. По пути забежал к ребятам, а там Рыжий. «Ты, говорит, почему, когда, говорит, из Аллареченска ехали, сел в кабину? Что ты, говорит, геофизик? Мы все мокли, а ты, говорит, кантовался...» А у меня права второго класса. Я тогда за баранку сел, а Колька-шофер, мой корешь, всю дорогу кимарил. Я рыжему говорю: «Тихо, кацо!» А он мне: «А чего мне тихо?» Я его ударил немножко. Он упал. Подымается и опять ко мне. Я его еще раз ударил. Он еще раз упал. «Пойдем, говорю, кацо, а то ресторан закроют». Пошли. Заказали по триста грамм коньяку. Пять звездочек...

Серега десять лет был забойщиком. На Воркуте. В Кузбассе. На Кавказе. Теперь первокурсник.

Начальник взрывпункта Саня Аржищин самый молоденький в палатке. Ему двадцать два. Бороденка не получилась. Он рыбачил на Балтике. Еще взрывником был на сланцевых шахтах в Эстонии.

Говорит он по ночам мечтательно, мягко и даже ласково:

— ...Да-а, ребятишки, рыбку коптить — это целое искусство. Во-первых, что? Дрова должны быть: рябина. В крайнем случае ольха. Чтобы огня было немного, а только дым и жар.

Они все умеют, первокурсники. Они все могут. Им все ведомо.

Рябина не растет на берегу Баренцева моря. Но врыта в землю железная бочка — коптильня. В нее вставлено железиое решето — поддонье. Под решетом еловые поленья — их привозят сюда из Никеля с базы. На решето валят ягель. В ягелевом жарком и терпком чаду вялится, подвешена на проволоках белотелая рыба сайда, головастая треска и тощая пикша.

Только Володе-сторожу не удается поймать сайду. Он принесет с рыбалки разве что камбалу толщиной с присохшую оладью.