Ее мы тоже распили, и тогда Назаровна, женщина скупая на откровенность, вдруг прижала кулаки к груди и горько пожаловалась на свою судьбину:

— Федька-то мой уехаччи в город со своей бабой, ну хоть бы чем мать порадовал. Не надо мне ихних денег, я сама еще, слава богу, могу себя содержать. Изгорода повалилась. Изгороду-то некому поставить. Сын он ведь мне. Перед людями мне срамно жить. Вырастила помощничка к своей старости... — И заплакала Назаровна горько. — Изгоро-ода... Изгоро-ода повалилась.

Я взял в сенях не наточенный бабий топор и пошел ставить эту самую изгороду. Хоть пока, до Федьки, пусть постоит.

Я стучал топором, солнце тепло касалось рук, лица, шеи, затылка. Я думал: «Вот завтра схожу на ток и сразу же в Ленинград. Возьму в счет отпуска неделю и махну к матери в Даргому. Ну да...»

В Круглой Горке было тихо, только петухи малохольно трубили от радости, клювами в небо, да слышался на озере пристук весел и медленный разговор рыбаков, да еще трактора доносились с пашни.

Я бросил стучать топором, слушал чуть внятную жизнь деревни, полей, воды, близкого леса. Я чувствовал счастье, и недовольство собой, и надежду, и жалость к моим сослуживцам: они сейчас чертят свои чертежи. А что они знают вот об этом дне своей жизни?

А что знаю я?

Весна за окном

1

Виктора завалило породой в шахте. Сначала он попал в маленькую рудничную больничку, потом его доставили в город, в клинику. Оттуда перебросили на самолете в Ленинград, к заслуженным нейрохирургам. Нарушенный позвоночник никак было не заживить.

Виктор видел свои ноги. Он мог их даже пощупать, но давно уже не делал этого, потому что знал, как они прохладны наощупь и вялы, — мертвые ноги. Пошел третий год его больничной жизни. Жена давно перестала приезжать и писать письма. Большую шахтерскую пенсию Виктору перечисляли на сберкнижку.

Он сидел дни напролет, а иногда и за полночь в кресле на колесах, рядом со столиком дежурной сестры, курил, смотрел и думал.

Хотя нет. Пожалуй, он не думал последнее время. Он не поспевал думать, теперь это было не нужно ему. Только смотреть. Только не пропустить ничего в медленно движущейся, шаркающей, гулко хлопающей дверями больничной жизни. Виктор глядел на эту жизнь, как глядят на экран, но не участвовал в ней; он чего-то жадно ждал от нее, как ждут в кино: не для себя, и невесть чего, и все волнующе важно. И не нужно думать. Только смотреть и ждать.

Виктор взглядывал в глаза идущим мимо врачам, все врачи держались очень прямо, двигались стремительно-бодро. Виктор хотел поймать их глаза, но это никогда не удавалось ему.

Во впускные дни являлись посетители. Старенькие мамаши терялись в большом больничном коридоре. Общительны, улыбчиво-деятельны были жены, они справляли себе пропуска и могли приходить в неурочное время. Оранжево лоснились мандарины в сетках у сослуживцев; сослуживцы были громкоголосы и доверительно требовали от лечащих врачей полного ответа.

Санитарки проходили мимо Виктора и будто дорожили этой минутой ходьбы, когда не нужно сгибаться, возить мокрой тряпкой под кроватями в тесных палатах, когда можно дать маленький отдых своей пояснице. Санитарки все были одинаково широки в кости, одинаково прочно ставили ноги и, ступая, почти что не отрывали их от пола. Каждая санитарка, Виктор знал это, могла приобнять его под мышки, прихватить его мертвые ноги и отнести из кресла в кровать. Все они что-нибудь говорили Виктору, «Эва, пеплу-то натряс, куритель, — ворчала одна, — нам ведь за тобой прибирать». «Женился бы хоть на мне, чем так сидеть, — подшучивала другая, — по мне без ног дак еще и лучше: не убежишь». «Здравствуй, соколик, — привечала третья, — с праздником тебя!»

Виктор улыбался санитаркам. И посетителям он тоже улыбался. Всякому улыбался, кто заговаривал с ним.

Начальник отделения профессор Корецкий обращался к Виктору всегда гневливо, но гнев этот был как бы не всерьез, а по долгу взыскательной, отеческой доброты. Виктору слышался только голос профессора. Слова же не имели для Виктора смысла и силы.

— Зачем ты куришь, Марьянов? — рокотал профессор на весь коридор. — Еще со времени Гиппократа существует поговорка: маленький дурак — тоже дурак. Умные люди беспрекословно выполняют требования, которые им предъявляет медицина. Ты на медицину в претензии, а сам не можешь взять себя в руки.

Виктор улыбался ласково, немотно, будто не слушали профессора, и, жадно блестя глазами, глядел ему в глаза, и пепел сыпался с конца его длинной папиросины «Казбек».